Скамьи в церкви старые, алтарь — обыкновенный стол, с которого местами облез лак. Одна из женщин прижимает к груди ребенка, держа его лицом от себя. На стене остался большой прямоугольный след — здесь когда-то стояло пианино. Проповедник молод и темноволос, в его облике сквозит суровая решительность. Он пришел сюда ради утверждения порядка, чтобы наладить правильные отношения этих людей с Богом. Даже в рабочей одежде, усаженный на общую скамью, он все равно резко выделялся бы среди прочих. Среди фермеров-маргиналов, сезонных наемников, людей, перебивающихся случайными заработками, инвалидов, метисов, вдовых, молчаливых, опустошенных. Сегодня здесь собралось меньше тридцати человек, и некоторые из них пришли пешком. Они кажутся представителями побочных ветвей рода, отрезанных от основного ствола. Их словно разом лишили всех прав — так очевидны их вялость и уныние. Оуэн замечает мутные взгляды и делает простой вывод: от лишений мир становится расплывчатым.
Эти ранние воспоминания были фикцией в том смысле, что ему удавалось отделять себя от персонажа, сохранять дистанцию, которая придавала чистоту его нежным чувствам. Как иначе могут люди любить друг друга, если не в памяти, зная то, что они знают теперь? Но подробности были очень важны. От них зависела его невинность — от полутонов и оттенков картины, которую он рисовал, от облика того мальчугана в Канзасе в дождливый день. Он должен был вспомнить правильно.
Суровый молодой человек сопровождает свои фразы плавными жестами, потом выразительно рубит воздух ладонью. Среди этих голых деревянных стен, на умирающем свету он — сила, величавая мошь. Они пришли сюда, чтобы молиться вместе, говорит он. Они подготовятся, узрят свет, и на них снизойдет власть Духа Святого. Когда мы называем мир падшим, мы ведь имеем в виду не леса, поля и зверей. Мы имеем в виду не внешнее, правда? Он обещает им, что они заговорят словно из материнской утробы, словно из чистой души до рождения, до всякой крови и порчи.
В его речи много остановок. Все обещания разделены паузами. Он создает напряженность, ожидание. Струи дождя омывают пшеничные нивы. Дайте же мне услышать этот прекрасный журчащий поток, говорит он. И смотрит на них, теперь уже с молчаливой настойчивостью. Кто-то пробормотал что-то, мужчина в переднем ряду. Небо раскрылось, говорит проповедник. Дождь нисходит на нас.
Он движется между ними, трогая одного за плечо, другого за голову, чуть ли не теребя их, напоминая о том, что они забыли или намеренно решили не замечать. Дух уже рядом. Покажите мне, где в Писании говорится, что мы должны свободно беседовать с Богом именно по-английски. Смешно, ответите вы. Нет такого места. Павел в Послании к коринфянам сказал, что люди могут говорить на языке ангелов. И мы в свое время подтвердим его правоту.
Дай волю своим устам. Свяжи старый язык и освободи новый.
Мальчик заворожен напором и решимостью молодого человека. Его речи ошеломляющи, неотразимы. Мальчик слушает его чистый голос, смотрит, как он закатывает рукава и кисть его начинает метаться туда-сюда, касаясь людей, сжимая их плечи, с силой встряхивая. Мать Оуэна, зачарованная, тихо приговаривает на скамье: Боже-Боже-Боже. Вот впереди кто-то зашевелился, в воздух взлетела чья-то рука. Проповедник оборачивается, идет к алтарю, на ходу говоря с человеком, увещевая его. Он не спешит, не повышает голоса. Шум и спешка лишь в голове Оуэна. Проповедник вновь поворачивается лицом к пастве, смотрит, как человек в переднем ряду встает на ноги. Отец Оуэна встает на ноги.
Увлажнитесь, говорит проповедник. Дайте мне услышать журчанье ручья. О чем я говорю, если не о свободе? Будьте собой, вот и все. Будьте свободны в Духе. Позвольте Духу разбить ваши оковы. Вы начинаете, Дух подхватывает. Это самая легкая вещь на свете. Так смелее же, увлажнитесь. Я слышу в вас Дух Божий, слышу его томление. Пусть же он выйдет наружу и потрясет вас. Приготовьтесь, он совсем рядом, он за ближайшим углом, он несется по быстрине, с ним уже не совладать. Я хочу услышать этот прекрасный журчащий ручей.
Тишина. Ожидание почти невыносимо. Мальчик буквально скован. Похоже, что время останавливается вместе с проповедником. Когда он заговаривает, все вокруг начинает шевелиться, двигаться и жить. Только его голос может подтолкнуть собрание вперед.