Прерия
Он был в гуще толпы, пороженный немотой! В углу, по близости стоял человек и пошатывался как-бы в хмельном оципенении. В одном окне еще осталось стекло, другие, разбитые были закалочены досками и внутри царил через чур тусклый свет, как в индейской глинабитной лачуге. «Детская игра» — раздался голос в суммерках. Это была вдава Ларсен, подруга его матери вся пропахшая кислым молоком. А ище кто-то сказал «Давай же, смилее» как-будто обращался прямо к нему. Это было похоже на один из тех жудких снов, когда он стоял по сиридине в густой тьме, а какие-то неведимки звали его со всех сторон. Он чуствовал себя нещасным, у него путались мысли. «Покорись» — раздался другой голос и это был никто иной, как мерский старикашка с литцом обманчика и хромой ногой, извесный злоумышлиник и пьянитца, урожденный прихлибатель. «Покорись» — твирдил он. Повсюду говорили и другие, но он не понимал что. Странный язык издевался из них как из людей, которым не чем дышать и они дышут словами. Но что это за слова, что они значут? В плотную к нему стоял его отец и барматал на языке, которого мальчик совиршенно не узнавал. Так могли бы говорить ночные птитцы. За ним наблюдал священик. Он улыбнулся мальчику и ободрительно кивнул, но его литцо походило на клачок мрака так и не рассеяный сонцем. За его дружилюбием таилась насмешка. На каком же загадочном языке они говорили? Не на языке ли диких индейцев? Нет, потому что мы знаем про это из евангилий и деяний. Этот древний и загадочный обычий назывался глосалалия, говорение на чужих языках. Для кого-то благодать, а для Орвилла Бентона ужис и проклятие! Слова оддавались эхом в его голове. Из уст людей вылевались целые потоки. Они были похожи на пичальные истории, которые расказываются по очиреди. Чьи это были слова? Что они означали? Никто не мог обьяснить ему в этом захалусном месте. Его свирбило какое-то неприятное чуство. Так же он чуствовал себя в самые темные ночи, когда это ащущение расползалось по нему точно тежелый нидук. Он чуствовал как на его лбу выступают капильки пота. Тежелая рука священика легла ему на плечо, а потом на его юнную голову. «Белые слова» — произнес он кивая. «Чистые как первая пароша». Его взгляд свирлил лоб Орвилла. Он невольно напрякся. Дощ барабанил по крыше как дропь лошадиных капыт и капал через плохо залатаные дыры. Он снял руку с головы мальчика и расправил пальцы так что они затрищали в суставах. «Покорись» — сказала его мать с сердитым вырожением, словно напаминала, что надо хорошо висьти себя перед приходом гостей. Он хотел покориться. Правда хотел! Ему ничего не хотелось больше чем покориться сичас-же, выйти из своего одинотчества и заговорить вместе со всеми.
«Дай волю своим устам! Свяжи старый язык и освободи новый!»
Священик сжимал его своими страшными горячими руками. Он сьежился в апсолютном ужисе. И это тот-же мальчик что безтрепетно брадил среди гнеюших туш и развароченых кишков скота, который погибал на пасбищах от смертоносных бациллов! Орвилл старался заговорить. Чесно старался! Но в его голосе звучало дребизжание, которое он не мог победить. Он прерывался от слабости. «Увлажни уста сын мой» — сказало маячевшее над ним литцо. «Это как детская игра». На этом священослужителе была цевильная одежда с закатаными рукавами, совсем не как раньше, когда они ходили в длинных балохонах с маленькими белыми варотничками. С теми было бы гараздо лехче! Его отец все кивал головой, и это было очень странное зрелюще. Кто-то в толпе высунул вверх руку с трисущимися пальцами. Орвилл обвел глазами всю церковь. Теперь уже говорили многие, одни неторопливо, другие в неврозумительной спежке и панеке. Священослужитель касился на мальчика. Он тихо напивал что-то, похрустывая пальтцами. Мальчик был не из тех кто часто молются, но теперь он закрыл глаза и взмолился, чтобы ему понять и заговорить. Его мать говорила тоже. Она стояла на коленях на холодном полу, плакала и барматала. Любой бедный прихажанин позавидывал бы ей, не слыш он в себе того-же гласа такназываемого духа. Так говорил священослужитель. «Здесь веит мировой ветер. Глас невидимого духа. Услыш его в себе и покорись». Он верил голосам вокрук. Он хотел заговорить голосом духа. У него было калосальное желание совиршить это. Он должен суметь, он хотел переламить себя. Но как мог он заговорить, если не мог понять? Их слова звучали на изнанку, шыворот на выворот! Что они значили? Священик понимал их. Он слушал и говорил. Он мог интерпритировать эту неведомую реч. «Дух есть река и ветер». Даже в своем жудком отчаеньи, мальчик немного порожался тому как говорят эти люди. Когда он пробовал, у него выходило в лутшем случае коекак. Все его слова были исколеченым английским как у зайики перед всем классом. Он даже не знал как начать, его беспомощный язык точно атрафировался. Горькое отчаенье накатило на Орвилла. Словно все мировые беды и напасти разом взвылли в его голове. От ведем, упырей и много оких зверей из его снов истачалась угроза. Его сны были кашмарны. Он представил себе другой мир, спокойный и безметежный. Вокрук простиралась прерия. Во истину, там всегда нашлось бы существо, готовое полезать и защитить неприкаинного пелигрима! По равнинам брадил лозь и, если доверять малве, в холмах попадалась пумма. В прочем, эта побосенка вызывала большие сомнения. «Пуммы не видали тут почитай уж лет пятьдесят» говорили старожилы. Но мальчик не боялся ни одного животного. Он любил эти края всем серцем. У него было свое сакровище, черные кожиные сапоги с халшевой поткладкой, подарок великодушного Лонни Райта — мы уже писали о том, как его поразил рог. «Поршивые новости, сынок» — с ропкой улыбкой. И в этих сапогах он точно взрослый ахотник скитался по прерии: он знал где живут рогатый жаворонок и ястрип, лавец грызунов, смотрел как растут дикие цветы и сонце золотит спелую пшенитцу. Он видел птинца рагатого жаворонка в его гнезде из травы и сорников, когда птинец ише не опирился и мог стать жертвой любого безжалосного хищника. Но эти мысленные сожиления о тех, кто слабее нас, не могли одалеть воспоминание о призрачном ужисе. По полям и лесам, горам и долам, всегда на ногах как индеец, как кратконогий карлиг, спрятаный в высокой траве, он хотел чуствовать расу на литце и шее, видеть на расвете дым бевачных костров.