Насколько знал Тексье, культ не был древним. Он был живым. В последний раз его приверженцев, горстку людей, видели в горной деревне за несколько миль к северу от Дамаска. Это было христианское поселение, где иногда до сих пор говорят по-арамейски (или на западно-арамейском, он же сирийский) — между прочим, на этом языке говорил Иисус.
Помедленнее, не торопитесь, сказали мы.
Он ел вдвое быстрее нас, адресовал по тысяче слов каждому. Это была его работа — рассказывать истории, перечислять имена и даты, слой за слоем разбирать бедствия этого города, называть аллеи и крипты, где вершились важные дела.
Арамейский не входил в семерку языков Возданика, но ему доводилось слышать его на христианской литургии. Сектанты жили в двух пещерах над деревней. Они избегали людей, их видели редко, за исключением одного, который время от времени спускался на улицы и говорил с детьми. Обиходным языком был арабский, на нем учили в школах. Но этот человек пытался говорить по-арамейски, что забавляло детей. Понятно, отчего остальные не совались в поселок. Они постоянно были настороже, ждали кого-то или чего-то.
— Они преследуют вас, как мрачная тень, — сказал Возданик.
Когда они ушли, в одной из пещер обнаружили труп мужчины, деревенского жителя, — грудь испещрена порезами и уколами, везде кровь. Сектанты были светловолосы, некоторые с голубыми глазами, и потому вначале их приняли за друзов — членов мусульманской общины, живущей в горах на юге страны. Казалось, это убийство на религиозной почве. Но повод? Не было ни ссор, ни оскорблений. И почему на лезвии грубого железного орудия, которым убили жертву, высечены ее инициалы?
Возданик помолчал, его грустное лицо висело в дыму.
— Если вы хотите навредить врагу, надо уничтожить его имя, такое было в истории. Египтяне выцарапывали имена своих недругов на глиняных сосудах. Разбиваешь горшок — наносишь большой вред противнику. Все равно что перерезать ему горло.
Нам трудно было уследить за тем, что он говорил. Возданик знал текстуру здешних мест, историю, традиции, диалекты, разбирался в цветах глаз и кожи, повадках и манерах держаться, в бесконечных сочетаниях характерных черт. Мы подались вперед, ловя его слова, напрягаясь, чтобы понять.
Он заказал еще арака. Я налил туда немного воды — арак помутнел, в нем заклубилось облако осадка. Возданик кружным путем вернулся к раскопкам, сумеречному фону, шепоту ислама, оккультным раввинским учениям, гигантскому туманному полотну, сотканному из предписаний и галлюцинаций. Иконы, испускающие свет, пряди волос из бороды пророка. Он верил во все это.
Помедленнее, сказали мы. Не торопитесь, дайте нам шанс понять правильно.
Напористые расспросы Вольтерры приводили его в замешательство. Было ясно, что у него мало ответов. Он никогда не задумывался о таких вещах — с чего бы? Привлекший нас культ был лишь одной из множества загадок в здешних краях. Эти сектанты были для него малоинтересны, если учесть то, где он жил, что знал о тайных убежищах, фанатиках с длинными ножами, мертвецах, которые встают из могил. Он поведал нам еще о двух культовых убийствах — об одном из них, в Вади-Рум, мы уже знали, хотя его версия слегка отличалась от нашей.
Он подобрал последние крохи еды с тщательностью, почти лишенной вожделения. Сказал арабу за соседним столом что-то непонятное. Мальчик принес новую порцию арака.
— Добрые слова обезоруживают их, — сказал нам Возданик.
— Кого?
— Арабов. Если ты мягок с ними, всегда добиваешься чего хочешь.
Он предложил нам сигареты. Из туалета вышел человек с тростью, одетый в черное. Половину его лица закрывал платок. Над нашими головами стлался дым.
— Где они теперь? — спросил Фрэнк.
— Я ничего не слышал.
— Как вы думаете, их одна группа, две?
— Я слышал про три убийства, видел одну пару голубых глаз.
— Инициалы на ноже были арамейскими?
— Этого я не знаю.
— Существует вообще арамейский алфавит?
Пожимает плечами.
— Писать на этом языке уже никто не умеет. Остались только звуки. Он путешествовал по истории вместе с евреями. Был в ходу сам по себе, смешивался с другими языками. Упрощался. Его питала религия и религия же свела на нет — пришел ислам, арабская речь. Поток языка — это Бог.