— Южная Африка.
— Теперь, если я догадаюсь, получится, что только из-за подсказки.
— Там кое-что добывают.
— Спасибо, что практически ответил за меня.
— Ну и что же это?
Мрачно сгорбился на сиденье.
— Алмазы.
Вскоре мы опять выехали на побережье. Последний отрог Тайгета уходил в море — ровная линия в угасающем свете дня. Я остановил машину, чтобы свериться с картами. Тэп показал на север: он заметил что-то через лобовое стекло с моей стороны. Спустя несколько секунд я тоже разглядел на фоне спускающегося террасами холма темную кучку башенок.
— По-моему, пора найти где-нибудь гостиницу или комнату. Хотя бы выяснить, где мы.
— Только туда и обратно, — попросил он.
— Ты любишь деревни с башенками.
Он не отрываясь смотрел на поселок.
— Или просто кататься?
— Туда и обратно, — повторил он. — А потом будем искать ночлег, обещаю.
Наверх вела плохая дорога, сплошь камни и грязь. Я услышал плеск — навстречу нам сбежали, перекрещиваясь, три-четыре ручейка, — и в голову мне полезли мысли об острых скалах, глубокой грязи, силе водных потоков, сгущающихся сумерках. Тэп отломил кусок шоколадки, потом разделил его на два — себе и мне. Дождь опять превратился в ливень.
— Указателей нет. Если бы знать, как называется это место, можно было бы отыскать его на карте. Тогда мы для разнообразия знали бы, где находимся.
— Может, спросим кого-нибудь там, наверху.
— Хотя его все равно, наверное, нет на карте.
— Давай у кого-нибудь спросим, — сказал он.
Грязные ручьи бурлили на корнях и каменистых порожках. Я заметил над нами засохшие кипарисы. Дорога петляла, низкорослые кактусы щеткой свисали со скал на обочинах.
— Сначала видишь что-нибудь впереди машины, а потом это проносится мимо таким, какое оно на самом деле.
— Как дерево, — сказал я.
— Потом смотришь в зеркальце и видишь тот же предмет, только он выглядит по-другому и движется быстрее, гораздо быстрее. Побочему тобак.
— Жалко, что твоей матери нет. Вы могли бы как следует поговорить на вашем родном языке. Ей уже выделили канаву?
— У нее кабинет.
— Ладно, это вопрос времени. Где-нибудь в Британской Колумбии есть канава, в которой она рано или поздно очутится. Ты, кажется, задал вопрос?
— На обском не бывает вопросов. Ты можешь спросить, но ты не произносишь это как вопрос по-английски. Говоришь, как обычное предложение.
Последний виток дороги на минуту увел нас от нужного направления, и открылся вид на другую деревню с башенками, темнеющую на далекой гряде, и еще одну, поменьше, маленький силуэт на равнине под нами. Потом мы свернули на длинную прямую перед въездом в поселок, и тут я увидел нечто такое, от чего по спине у меня поползли мурашки (не сразу — я должен был вдуматься, перевести). Я остановил машину и замер, упершись взглядом в холмистые поля.
Это был кусок скалы, десятифутовый валун, лежащий у кромки дороги слева от нас, красноватый камень с ровной поверхностью, на которой во всю ширину были написаны два слова — кое-где белая краска стекла вниз, образовав потеки, над одной буквой стояло четкое ударение.
Та Onómata.
— Почему мы остановились?
— Зря нас понесло на этот холм. Я виноват. Надо было искать, где переночевать, где поесть.
— Ты хочешь сказать, что мы повернем назад, когда уже почти доехали?
— Ты же прокатился вверх. Теперь прокатишься вниз.
— Что написано на той скале? Думаешь, это у них вместо дорожного указателя?
— Нет. Это не указатель.
— А что?
— Просто кто-то написал. Везде, где мы были, нам попадались надписи на стенах и зданиях. Политика. Мы даже видели короны — да здравствует король. Наверное, если поблизости нет стены, они рисуют на всем, что подвернется под руку. В данном случае, на скале.
— Это политика?
— Нет. Это не политика.
— Так что же?
— Я не знаю, Тэп.
— А что это означает, ты знаешь?
— Имена, — ответил я.
Мы сняли комнату над бакалейной лавочкой в обшарпанном приморском поселке с галечным пляжем и отвесными утесами у воды. Я был рад оказаться здесь. Мы сели каждый на свою кровать в полумраке, стараясь создать мысленную дистанцию между собой и автомобильной тряской, ухабами и поворотами этого дня. Нам не сразу удалось поверить, что мы наконец выбрались с последней полузатопленной дороги.