Глава седьмая
Так было впервые, что она сидела у него в гостиной, за праздничным столом, одетая не в больничный халат и не в спортивный костюм, а в изящное светлое платье. И это ее платье, легкое, воздушное, открытое на груди, ее пышная прическа, ее тонкие гибкие руки, едва прикрытые коротким рукавом, делали ее еще красивее, еще моложе, еще таинственнее, как и все, что принадлежало тому другому, непонятному для Зорина миру.
И тем не менее было несказанно приятно видеть, как она сидит за их столом, с какой милой женской грацией разливает чай, нарезает торт, как легко и непринужденно помогает ему и Дмитрию исправлять неизбежные промахи их чисто мужской сервировки праздничного ужина.
Но особенно приятно было сознавать, что все эти чувства разделяет и Дмитрий, что ему также доставляет удовольствие общество Тропининой, и он также делает все, чтобы показать свое искреннее расположение к ней.
Словом, давно в квартире Зорина не было такого теплого, задушевного застолья, давно он не испытывал такой острой пьянящей радости, как сегодня, сидя рядом с любимой женщиной и видя счастливые глаза сына.
Впрочем, разговор за столом шел далеко не на гастрономические темы.
— Я согласен, Татьяна Аркадьевна, — говорил Дмитрий, подвигая к Тропининой вазу с фруктами, — врачи больше, чем кто-либо, делают для сохранения и совершенствования человечества, если рассматривать это в, так сказать, биологическом аспекте.
— Благодарю вас, я достану, — улыбнулась Тропинина. — Но что значит в биологическом аспекте?
— А то, что ведь вы одинаково лечите и хороших людей и, простите, подонков. Между тем здоровый подонок куда опаснее для общества, чем больной.
— Замечательно, Дмитрий Андреевич! — рассмеялась Тропинина.
— Да, не смейтесь. Его, подонка, мало вылечить. Его надо еще научить уважать законы человеческого общежития, вложить в него хотя бы крупицы элементарной человеческой культуры. И здесь медицина…
— Вы слишком примитивно смотрите на обязанности врача, Дмитрий Андреевич, и вообще, как мне кажется, плохо представляете процесс вкладывания в человека этих «крупиц культуры». Вы что же, полагаете, врач должен лечить, физик — исследовать строение вещества, а какой-то профессионал-воспитатель — учить основам культуры?
— В принципе, да. А вы со мной не согласны?
— Нет, не согласна, даже убеждена, что если в нашем обществе и осталось еще немало, как вы выразились, подонков, то не последнюю роль в этом сыграло именно то заблуждение, что за культуру человека отвечают лишь воспитатели. А ведь это обязанность любого гражданина: и инженера, и научного работника, и, конечно же, врача…
— Если заставить их читать лекции о правилах хорошего тона?
— Нет, если убедить их честно относиться к своей работе и не забывать об этой обязанности — воспитывать культуру окружающих каждым своим поступком, каждым словом, каждым движением души. Я думаю, вы не будете возражать, что одним из начальных элементов культуры является чувство благодарности, чувство ответной признательности, чувство необходимости сделать добро за добро.
— Да, пожалуй…
— Но ведь в этом отношении врач может сделать куда больше, чем любой воспитатель. Я имею в виду, конечно, настоящего врача, а не такого, из кабинета которого пациент выходит с перекошенным от гнева лицом. Впрочем, таким человек покидает иногда и магазин, ателье, кабинет начальника, просто напарника по работе. А сколько детских душ коверкается в самом раннем возрасте только потому, что они наталкиваются на беспричинную грубость! Сколько молодых людей становятся отъявленными хулиганами оттого лишь, что какие-то дяди или тети не посчитались с их человеческим достоинством!
— Гм… В ваших рассуждениях что-то есть. Но возьмем другую сторону вопроса. Что стал бы делать современный врач без той техники, создание которой не обошлось без нас, физиков? Без всех этих электрокардиографов, аппаратов «искусственное сердце», «искусственная почка»?
— Я ни в коем случае не хочу принизить роль физиков в общей борьбе за светлые судьбы человечества, — мягко улыбнулась Тропинина. — Я хочу только сказать, что некоторые ваши открытия…