Между тем солнце пекло немилосердно. Мучительно хотелось пить. Сухая горечь обложила язык, иссушила горло. Тупой болью сдавило грудь. Жажда — вот что убьет его на этой каменной игле, если никто не придет на помощь. Но откуда ждать помощи? Он снова и снова старался вызвать в памяти образ Нефертити. И не смог. Все, что было связано с ней, будто тонуло в огромном черном провале, словно незримая стена экранировала и гасила мысли Максима.
День тянулся целую вечность. А с наступлением ночи пришел холод. Каменное ложе, казалось, обледенело. Жгучий ветер пронизывал до костей. Черное небо давило своей беспощадной пустотой. Острые лучи звезд будто вонзались в тело, еще больше усиливая дрожь, от которой сводило плечи и останавливалось дыхание.
Утро не принесло облегчения. С первыми лучами солнца вернулись муки жажды. Усилилось головокружение, началась тошнота. Вдобавок ко всему появились галлюцинации. Гора вдруг будто накренилась к земле, принималась раскачиваться, уходила ввысь. Несколько раз он засыпал или терял сознание. Пробуждение было кошмарным…
И снова ночь, снова холод. К утру он был уже в полуобморочном, бредовом состоянии. Полное безразличие ко всему сделало его равнодушным даже к галлюцинациям. Он не открыл глаза, когда внизу вдруг будто залаяли собаки и кто-то отчетливо произнес его имя. Что еще выкинет измученный мозг?
Но лай не прекращался. И чей-то до боли знакомый голос все звал и звал:
— Максим! Максим! Где ты? Откликнись!
Он нехотя открыл глаза, с трудом приподнял голову, Сейчас все исчезнет… Но нет:
— Максим!.. Боже, как ты забрался туда?! Что ты там делаешь? Ты слышишь меня?
Он глянул вниз. Таня?! И сразу все застлало густым туманом. Максим зажмурил глаза, открыл снова. Таня! Он провел языком по распухшим кровоточащим губам:
— Таня… — но голос не подчинялся ему. — Таня…
— Максим, милый, что с тобой? Почему ты молчишь? Ты ранен?
Он сделал последнее усилие:
— Таня… Я здесь… третий день… без воды… опыт не удался… и вот…
— Максим, родной мой! Потерпи, я сейчас же на кордон за людьми. Ты слышишь меня? Я бегом!
— Постой… Как ты… узнала? Кто послал тебя?..
— Никто, я сама. Вчера истек срок, когда ты должен был вернуться из тайги, и мне следовало отправить твое письмо. Но я не могла. Я не могла, Максим. Я узнала, что ты заходил к дяде Степану, выпросила у него Дружка и еще ночью пошла по твоим следам. И вот — счастье! Потерпи немного! Я мигом.
Через минуту она скрылась за деревьями. Максим прижался лицом к камню. Рыдания душили его. Но слез не было. Как не было и слюны, чтобы смочить воспаленный язык.
Дальше было сплошное забытье. И рой бессвязных мыслей. Мог ли он быть уверенным, что действительно видел Таню? А не все ли равно… Только бы перестала качаться проклятая гора, и улетели эти ужасные шмели. Он прогнал бы их, если бы смог двинуть рукой…
А снизу снова кто-то зовет его. Нет, хватит! Больше он не поднимет головы. К чему обманывать себя. Да люди и не могут так громко говорить. Так может грохотать только гром. Если бы в самом деле гром! И дождь… Но гром не знает его имени. А тут:
— Максим! Максим Владимирович! Колесников! Макси-и-им!
Нет, это не кончится никогда. Он поднял голову, глянул вниз. Люди, люди… Откуда их столько, зачем? И снова:
— Максим! Слушай! Ничего не говори, только слушай! Сейчас мы пошлем с ракетой туда к тебе бечевку. Пригни голову и не пугайся. Лови!
Он послушно приник к камню. Яркая вспышка. Хлопок. Долгое тягучее шипенье. И режущая боль в спине.
— Ой! — Но боль привела его в сознание. Он понял, что бечевка врезалась в спину. Значит, и голоса, и люди — все на самом деле. Он протянул назад руку, нащупал тон кую капроновую лесу.
Голос снизу:
— Поймал?
— Да, да! — замотал он головой, не в силах разжать губ.
— Теперь тяни потихонечку. Это вода.
Вода?.. Возможно ли? Вода! Он снова упал на живот, ухватился за лесу обеими руками.
— Тише, тише, не дергай! Вот так. Теперь передохни. Но он уже ничего не слышал. Перед глазами была толь ко фляга, ползущая по скале. Выше, выше… Руки онемели, вот-вот выпустят бечевку. Он налег на нее всем телом. Перевел дыхание. Снова потянул. Фляга уже на перегибе склона… на крутой стене… почти у самой вершины… у него в руках! Холодная, влажная! Теперь пробку. Только бы открыть пробку! Зубами, зубами ее!
Вода!..
Он пил ее, не отрываясь, захлебываясь, боясь обронить хоть каплю драгоценной влаги, и чувствовал, как с каждым глотком напрягается тело, возвращается жизнь, проясняется сознание. Теперь он отчетливо различал в толпе дядю Степана с рупором и большим полевым биноклем, знакомых охотников, рабочих экспедиции, мальчишек. Не было только Тани.