— Здравствуйте, хозяева. Где ваш сосед Степан Силкин?
— А почто он тебе, наш сосед? — свесился с печи Иван.
— Трешницу я занял у него на прошлой неделе в магазине, отдать надо.
— Так нешто ты не слышал? Несчастье с ним!
— Что такое?
— Прибили его сильно и хату разграбили.
— Что вы говорите?! Так где он теперь?
— В больнице, где же еще?
— В тяжелом состоянии?
— Куда уж тяжелее. В себя не приходит.
— А он заявил в милицию или еще куда-нибудь, что с ним случилось?
— Только ему и заявлять! Говорят тебе, в себя не приходит человек.
— Так могли другие заявить.
— Кто другие? Я вот хотела баба говорит, не лезь не в свое дело.
— Вообще-то верно, — согласился парень. — Милиция, она затаскает. Ну, а родственникам, близким его сообщи ли об этом несчастье?
— Некому и сообщить. Один сын у него где-то в городе, так никто адреса не знает.
— Вот беда-то! Ну, ладно, простите, что побеспокоил.
— Ничо! Бывай здоров.
Чалый вышел на улицу: «Пока особенно беспокоиться не о чем, — решил он, взвесив все, что узнал. — Но надо торопиться. Да, надо!»
— Здравствуй, Кузьма Тимофеевич!
Вырин вздрогнул: Чалый будто вырос из-под земли.
— Здравствуй, мил человек.
— Что-то Николай давно не приносил от тебя никаких вестей, — продолжал Чалый.
— Какие теперь вести? Силкин-то в больнице. Говорят, при смерти.
— Да, большое несчастье случилось с Силкиным.
— Несчастье? — усмехнулся Вырин.
— А ты как думаешь?
— Думаю, кто-то специально подстроил это несчастье, хотел на тот свет спровадить старика.
— Вот как! Ты всем так говоришь? — зло прищурился Чалый.
— Зачем всем, только тебе.
Глаза их встретились. И оба выдержали взгляд друг друга. Но у Чалого нервно задергались веки:
— Ты предусмотрительный человек, Кузьма Тимофеевич. Однако приступим к делу.
— С нашим удовольствием. Еще у кого-нибудь что-то узнать надо?
— Да. Колесников уехал из Вормалея…
— Как же, слышал.
— А бумаги его и кое-что из вещей остались в избе у Силкина…
— Етрина, что ли?
— Ты даже об этом знаешь?
— Так ведь не первый год знаком я с Клавдией-то.
— Тем лучше. Так вот, эти бумаги и «етрина» мне нужны! — властно закончил Чалый.
— Фью-ю! А где их взять-то? Там, в избе у Силкина, говорят, все разграбили какие-то лиходеи…
— «Лиходеи» ничего не нашли, — перебил Чалый. — Силкин все надежно припрятал.
— Понятно… И что же ты хочешь от меня?
— А то не догадываешься? Место, где спрятаны вещи, может указать только Силкин.
— Кому же он теперь укажет?
— Хотя бы Клавдии Никитичне.
— А я тут при чем? Давно ли ты сказал, что будешь сам иметь дело с Клавдией.
— Да, но теперь… — замялся Чалый. Вырин не пытался скрыть нахальной усмешки;
— Теперь тебе не с руки идти в больницу?
— Ладно, мне надоели твои намеки. Надеюсь, ты понял, что от тебя хотят?
— Понял. Но это будет стоить…
— Это будет стоить десять тысяч. Вот! — вынул Чалый пачку сторублевок.
Глаза Вырина сверкнули:
— Ну, за такую сумму я тебе, что хочешь… — протянул он руку к деньгам. Но Чалый снова спрятал их в карман:
— Нет, Кузьма Тимофеевич, сначала место, где вещи лежат, а потом уж денежки.
— Все-таки задаточек пожалуйте, как водится.
— Никаких задатков! — отрезал Чалый. — Узнаешь, где лежат вещи, — десять тысяч твои. Не узнаешь — не взыщи. Все, старик. Действуй!
— Вот такие дела, Клава, — закончил Вырин. — Постараться надо. Сумеешь провернуть это дельце, получишь тысячу. Это тебе год работы, сама понимаешь.
— Еще бы не понять! Да ведь как к нему подступиться, к Степану-то? Плохой он больно. В себя не приходит.
— А это и лучше, что плохой. Примаслись к нему, он и того… Откроет душу-то. Да что тебя, учить, что ли?
— Учить меня не надо, Кузя. Только боязно. Боюсь я этого чубатого.
— Боишься? Это ему нас бояться надо. Ведь это он или кто-то из их компании хотели прихлопнуть Силкина. Потому и не с руки самому идти теперь сюда, в больницу, потому и прислал меня. А я прямо намекнул, что знаю, мол, все это. Так он, как цуцик, сжался.
— Ой, Кузя, с огнем ты играешь!
— Волков бояться — в лес не ходить! — усмехнулся Вырин. — А тут дело верное. Давай, Клавдия, постарайся! Сначала ублажи Степана-то. У него ведь тут никого не осталось. А потом: так, мол, и так. Не ровен час… Все под богом ходим… Тогда и вещи пропадут. А я, мол, их приберу и отошлю Колесникову или хоть сыну твоему…