— Ну, до шпиона ты еще не дорос, а кое в чем твоя помощь понадобится. Вот ручка. Вот бумага. Подписывай!
— А если не подпишу?
— Подпишешь, что тебе остается делать. Мне ведь в случае чего даже «куда следует» идти не понадобится. Просто позвоню, что разыскиваемый военный преступник Гнатюк Семен Еремеевич живет там-то и там-то. Тихо-спокойно.
— А то и сам пристукнешь, так, что ли? — мрачно усмехнулся Вырин.
— Ну, это в крайнем случае. Если ты опять к топору бросишься или еще как-нибудь попытаешься на тот свет меня спровадить.
Вырин с минуту помолчал:
— Ладно, давай, подпишу, хрен с тобой! Только насчет денег — как уговорились.
— Да получишь ты свои деньги, старый скупердяй, не беспокойся. Но чтоб больше никаких фокусов? Будешь делать только то, что я скажу. И все, что я скажу. Без всяких расспросов! Видеться теперь станем каждый день в ельнике, за гаражом леспромхоза, ровно в девять вечера. И чтобы ни одна живая душа не заметила, как ты туда идешь. Все!
Чалый спрятал бумагу в карман и хлопнул дверью. Вырин вытер рукавом пот:
— Господи, только бы все это кончилось! Только бы пронесло!
Марья встретила ее с настороженным благодушием:
— Проходите, проходите, милости прошу! Вот сюда, в чистый угол. Молочка не угодно ли? Вы, поди, из кон торы или из этих… дачников?
Таня села к столу, откинула волосы:
— Вы, конечно, меня не узнаете, Мария Сидоровна. А ведь я лечила вас. И вас и детей ваших…
Марья вгляделась в лицо гостьи и вдруг с криком метнулась к двери:
— Чур меня, чур! Святые угодники!
— Да не пугайтесь, Мария Сидоровна! Я знаю, вы считали, что я умерла. Но это ошибка, всего лишь ошибка. Сделалось худо, потеряла сознание, ну и… Можете перекрестить меня, если хотите.
— Да? Можно? — она торопливо осенила гостью крестом, осторожно, все еще вздрагивая, присела к столу:
— Да как же, ведь все говорили, что схоронили вас.
— Мало ли бывает ошибок. Вот и дядю Степана чуть не зачислили в покойники.
— Не говорите! Как увидела я его там, в лесу, ну, думаю, преставился старик.
— Вот видите. Так и со мной.
Глаза Марьи потеплели:
— Уж вы простите меня, старую. Наслушалась я бабьих сказок. Вот и решила — нечистая сила ко мне пожаловала…
— Успокойтесь, Мария Сидоровна. А я к вам по делу.
Сейчас была в больнице, у дяди Степана.
— Ну, как он? Больно плохой, говорят.
— Да нет, поправляется понемногу. Теперь я лечу его.
— Дай бог, дай бог!
— К концу недели, возможно, он выпишется, придет домой. А там, я слышала, ужасный беспорядок.
— И-ии! Не приведи господь! Все вверх дном!
— Вот я и хотела немного прибрать у него. Вы не поможете мне?
— Как не помочь, конечно, помогу. Прямо сейчас и пойдемте. Я сама давно собиралась, да ведь то одно, то другое… — Марья взяла ведра, тряпки и повела Таню в соседний двор.
— Вот видите, что натворили лихие люди, — сказала она, отворяя дверь в избу Силкина. — И что искали? Что взять у старика? Не иначе, как малеевский клад до сих пор кому-то покоя не дает.
Но Таня не слушала ее. Едва ступив в избу, она в сильном волнении нажала пальцем на элемент связи, который был искусно закреплен у нее за ухом, под кожей, и, боясь поверить своему счастью, ясно услышала:
— Главный информаторий Ао Тэо Ларра приветствует вас. Назовите мысленно наш шифр, шифр командира корабля…
«Жив… Жив Максим…» — она в изнеможении опустилась на стул, тщетно стараясь сдержать хлынувшие слезы.
— Не плачьте, Татьяна Аркадьевна, сейчас все уберем. Я сама, как увидела в первый раз такой разгром, чуть не разревелась, Вот ведь лиходеи!
А уже через три дня они сидели за столом в чистой, аккуратно прибранной избе, где шумел самовар, пахло Душицей и медом, и Степан Силкин, только что вымывшийся в бане, одетый в свежее, тщательно проглаженное Таней белье, тянул пятую или шестую чашку чая, не выпуская из рук полотенца, которым непрерывно вытирал лицо и шею.
За окнами стемнело. Иван с Марьей, которые тоже наведались к выписавшемуся из больницы соседу, ушли к себе домой, самовар умолк. Силкин в последний раз обмахнулся полотенцем и перевернул чашку вверх дном:
— Ну, Татьяна Аркадьевна, голубушка, уважила ты старика, ровно как дочь родная. А я уж думал, никому и не нужен старый Степан. Колька, сын мой, и писем не пишет. Максим как в воду канул. А вы, стало быть, поженились с ним, с Максимом-то? И сынок у вас растет? Это хорошо. Я еще, когда ты у нас здесь работала, смотрел на вас и думал: вот славная была бы пара! Да тут такой случай… А где он теперь, сынишка-то?