Кабинет был просторным и строгим. Никаких лишних деталей. Стол, пара стульев, портрет Императора на стене — молодого человека с усталым и надменным лицом, — и большой герб Империи. За столом сидел полковник Воронов. Человек лет пятидесяти, с идеальной выправкой, гладко выбрит, с пронзительными серыми глазами, которые изучали Артёма с безразличной холодностью хищника.
— Садитесь, — сказал он голосом, не терпящим возражений.
Артём сел.
Полковник положил перед собой папку с его — уже томским — делом.
— Артём Николаевич Туманов. По документам — отсутствуют. По словам — студент-антрополог Томского Императорского университета. Прибыл из района реки Кети в состоянии, указывающем на длительное нахождение в тайге. Одежда — иностранного образца. История — неправдоподобна. — Он поднял глаза на Артёма. — Вы понимаете, что все это выглядит крайне подозрительно?
— Я понимаю, — тихо сказал Артём. — Но это правда.
— Правда? — Полковник усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья. — Давайте проверим вашу правду. Что вы можете сказать об этом? — Он достал из папки… его, артёмовский, современный российский паспорт. Его, видимо, нашли в кармане куртки.
Артём почувствовал, как у него перехватило дыхание. Паспорт. Кусочек его настоящего мира. Здесь, на этом столе.
— Это… мой документ, — выдохнул он.
— Документ? — Полковник повертел паспорт в руках. — Бумага странная. Печать — не опознана. Герб — неизвестен. И бы сказал, что искажен. Надписи — на каком-то упрощенном, вульгарном русском. Где вы его взяли?
— Мне его выдали. По месту жительства.
— По месту жительства? — Полковник откинулся на спинку стула. — Господин Туманов. Или как вас там. Мы проверили. По всем спискам. Во всех губерниях. Нет такого человека. Артём Николаевич Туманов не значится ни в ревизских сказках, ни в университетских списках, ни в метрических книгах за последние пятьдесят лет. Вы — призрак. Никто.
Он произнес это с ледяной уверенностью. Артём понял, что врать бесполезно. Да и сил уже не было.
— Может, я из другого места? — снова рискнул он предположить, уже почти веря в это.
Полковник внимательно посмотрел на него. Долгим, пронизывающим взглядом.
— Другого места? — Он обвел рукой кабинет. — Вы что-то упоминали о другом Томске. Есть только одна Империя. Одна Россия. Других мест нет. Вы либо беглый сумасшедший. Либо… — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, что-то помимо служебного рвения. — Либо вы из тех, о ком говорят старые легенды. «Пришедшие из ниоткуда». Но такие обычно не задерживаются у нас надолго. С ними… случаются несчастья.
Он снова открыл папку и достал оттуда еще один предмет. Маленький, знакомый. Старую фотокарточку, найденную у бабушки в комоде. Тот самый снимок незнакомца в дореволюционном сюртуке.
— А это? — спросил полковник, и его голос потерял часть своей официальной холодности. — Откуда у вас изображение графа Антона Орлова? Он пропал без вести в восемнадцатом году. При крайне загадочных обстоятельствах. Его дело до сих пор не закрыто.
Артём смотрел на фотографию. На лицо человека, которое теперь оказалось лицом какого-то графа. Его мозг, уже измотанный до предела, отказался работать.
— Я… не знаю. Мне это досталось по наследству.
Полковник Воронов отложил фотографию. Он долго молча смотрел на Артёма, словно пытаясь разгадать сложную головоломку.
— Ваше дело слишком… необычно, чтобы разбираться на уровне губернского управления, — наконец произнес он. — Вам «повезло», господин Туманов. Завтра утром вас отправляют в Санкт-Петербург. В Особый комитет по аномальным явлениям при Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Там с вами и разберутся.
Он произнес это с такой интонацией, что у Артёма по спине снова побежали мурашки. «Особый комитет по аномальным явлениям». Звучало как приговор.
— А пока… — Полковник подозвал офицера, стоявшего у двери. — Отведите его в камеру. И подготовьте к дальнему этапу.
Его снова отвели в камеру. Дверь закрылась. Артём подошел к окну. Наступал вечер. Окна университета на той стороне дороги светились теплым, желтым светом. Оттуда доносились смутные звуки — то ли лекция, то ли спор. Там шла обычная жизнь. Жизнь этого безумного мира.
А он стоял за решеткой, с билетом в один конец в Питер, в какой-то жуткий «комитет», с клеймом человека, которого не существует.