Со своего места поднялся заводской технолог — худой мужчина средних лет с торчащими вперед лошадиными зубами.
— У нас есть два варианта оснастки: для производства И-308 и для И-308М… второй модификации с пушками по бокам кабины летчика. Руководству и военпредам последняя машина показалась более перспективной. Новый И-308М почти построен. Осталось провести государственные испытания — и можно запускать истребитель в установочную серию.
— Спасибо. Теперь я хотел бы послушать нашего второго летчика-испытателя. Алексей Васильевич, вы же не отрывали глаз от Гриневича?
Я кожей ощутил, словно все присутствующие направили на меня пальцы. Вот-вот раздадутся крики: «Давай, летун, ври!» Но в кабинете стояла мертвая тишина.
— Мне кажется, с крыла сорвало элерон. Гриневич резко бросил машину в вираж и шарнир не выдержал. Самолет перевернулся, потерял управление и… здесь бы даже Чкалов не справился. Почему это произошло, я не знаю. Может, слабость конструкции. Может, производственный дефект. В любом случае Гриневич спас мне жизнь. Я должен благодарить его всю оставшуюся мне жизнь.
— Спасибо, Алексей Васильевич, — Поликарпов потер виски ладонями. А сейчас мы должны разработать план…
Вдруг меня осенило. Конечно, перебивать главного конструктора — верх невежливости и полное нарушение производственного этикета, но ждать я не мог.
— Подождите, Николай Николаевич! — вскричал я. — Есть мысль! Пока я не забыл!
— Слушаю, Алексей Васильевич, — Поликарпов поднял вверх руку.
— Я почти не знаю Гриневича, но мне кажется, он не стал бы рисковать жизнью без прямого указания кого-то из начальства. Я бы не стал во всяком случае. Нужно найти, кто отдал ему этот приказ. Мы узнаем немало интересного. Впрочем, я могу и ошибаться. В таком случае, к сожалению, Гриневич сам накликал на себя беду.
Поликарпов записал мои показания в блокнот. Вдруг, словно в подтверждение сказанного мной, в кабинет без стука ворвался Лосев — опаленный, весь черный от копоти, в прогоревшей рубашке. На лбу его вздулись волдыри ожогов. Инженер потрясал широкой алюминиевой пластиной, обломанной с одного конца.
— Вот! Половину летного поля обыскал! — выкрикнул он с порога. — Еле нашел. Часть элерона, оторвалась от крыла в полете.
Поликарпов осмотрел деталь и печально посмотрел мне в глаза.
— Вы правы, Алексей Васильевич. Кажется, правы. Отдадим элерон на металлургическую экспертизу и дождемся заключения. Полеты на «десятке» временно прекращены. Пока вы, Алексей Васильевич, назначаетесь в комиссию по расследованию инцидента вместе с Вадимом Петровичем Лосевым.
Не сказал бы, что подобный расклад меня обрадовал. Все же мне хотелось летать, а не заниматься бумажной волокитой.
Совещание длилось долго. За окном погасли краски осеннего вечера, потемнело небо, а дискуссия все продолжалась. Количество окурков в пепельницах росло в геометрической прогрессии. Свет люстры едва пробивался сквозь табачный смрад. Мое несчастное горло терзали спазмы, грудь разрывалась от кашля.
Когда удушье стало невыносимым, я, пользуясь дымовой завесой, тихонько выскользнул из кабинета в коридор — глотнуть свежего воздуха. Там меня и поймал майор Брагин. Для затравки он сказал одно-единственное слово:
— Диверсия.
Я, жадно глотая воздух, слабо мотнул головой:
— Ошибки бывают у всех. Может, кто-то неправильно рассчитал элерон или его шарниры?
— Слишком много совпадений. Чересчур много. Здесь и недопустимые, не проверенные на данном самолете маневры, и мнимое самовольство летчика, и повреждения элерона. Еще и мои наблюдения…
— Какие?
— Вряд ли тебе это будет интересно.
— Тогда зачем вы меня позвали, Василий Иванович?
— Предупредить. И попросить: раскрой пошире глаза и растопырь уши. Обо всем подозрительном докладывай мне.
Я не удержался от издевки:
— Используете меня втемную? По-моему, Фернандо годится для этого куда больше. Он еще и радист. Слушать — его призвание.
Брагин серьезно кивнул:
— Фернандо — само собой. Его задача наблюдать с земли. Твоя — с неба.
Неожиданно мне пришла в голову страшная мысль:
— Постойте… Вы подозреваете Николая Николаевича?
— Разумеется, нет. Поликарпов чист, как младенец и далек от интриг и шпионажа. Он — мечтатель и романтик. Витает в облаках. Но у кого-то из его окружения рыло в пуху.
— Томашевич?
— Может быть. Но вряд ли. Кто-то не настолько близкий к главному. Эх, проверить бы мою теорию… Нужно выполнить маневры Гриневича на другом самолете.