Я пожал плечами:
— Чего волноваться? Мы же не взаправду драться будем. Подумаешь — двадцать минут позора.
Чкалов расхохотался и хлопнул меня по плечу:
— Ты там не поддавайся в небе. Не жалей меня. По гамбургскому счету будем драться.
На самом деле меня разбирал азарт. Мне очень хотелось показать Чкалову: я кое-чего да стою там, в небе. Так альпинист чувствует себя перед восхождением на неприступную вершину. Возможность есть, и ее надо использовать.
Пришли оператор с помощником, и принесли здоровенную кинокамеру на штативе. Как выяснилось, нашу с Чкаловым схватку будут снимать не только с воздуха, но и с земли. Похоже, кино — хлопотное дело. Я, раскрыв рот, чуть не съел оператора глазами. Киносъемка мне показалась куда сложнее, чем любой, даже самый трудный в управлении, самолет.
Наконец лайнер поднялся в небо. Я же занял место в кабине своего биплана.
— От винта! — крикнул я, включив зажигание.
— Есть от винта! — ответил техник.
Двигатель заработал. Самолет напрягся, подрагивая, точно боевой конь в ожидании сражения. Он меня не подведет.
Я хорошо видел, как Чкалов забирается в кабину, крутит головой по сторонам и запускает мотор. И-16 взревел, разбежался и оторвался от земли. Следом пошел на взлет и я.
Мы набрали высоту, разошлись почти на километр, как нам приказали, и ринулись друг на друга. Уже с первых секунд мне стало ясно: Чкалов — выдающийся мастер пилотажа, но никудышный боец и так себе стрелок. Он творил совершенную дичь — зачем-то пошел на вираж, мне наперерез. Силуэт его И-16 быстро рос в перекрестии оптического прицела.
Еще на сближении, с двухсот метров, я, признанный воздушный снайпер полка, влепил бы ему в мотор пару десятков пуль. На этом наша схватка и закончилась бы, не успев начаться. Если бы, конечно, мои пулеметы были заряжены.
Увы, по регламенту, составленному какими-то любителями боев в стиле Первой мировой войны, я должен был зайти Чкалову в хвост. Да сейчас время скоростных машин, а не тихоходных трипланов!
Пятнадцать минут мы с Чкаловым выписывали в небе иммельманы, бочки, «горки», полупетли и перевороты. Ни один из нас не мог одержать верх: у каждого самолета были свои преимущества и недостатки. И-16 — скоростной, И-15 — маневренный. И у меня, и у Чкалова машина стала продолжением нас самих, частью тела. И оба мы решили идти до конца.
Неожиданно мы оказались друг напротив друга. Чкалов смело пошел мне прямо в лоб. По дурацкому регламенту тот, кто отвернет, считается сбитым. И я сжал зубы, заставив себя держать ручку управления неподвижно.
Мы сближались со скоростью почти восемьсот километров в час. При таком столкновении обломки наших истребителей будут собирать по всей Москве. О том, что останется от наших тел, не хотелось и думать. Перед глазами почему-то встало грубоватое лицо Полины в летном шлеме. Она вытирала слезы с глаз. Ее скорбь по Чкалову выглядела искренней и неподдельной.
«Раз… два… три…» — сосчитал я и в последнюю секунду поднырнул под И-16. Чкалов же свечкой взмыл в небо — пошел на вертикаль. Его самолет описал кривую и рухнул сверху, разворачиваясь в мою сторону. Большая ошибка! Я взмыл в боевом развороте, потом положил машину в глубокий вираж — горизонт встал дыбом — и всего за один виток оказался у Чкалова на хвосте меньше чем в полусотне метров за ним. И-16 заметался в перекрестье оптического прицела. Но стряхнуть меня знаменитый летчик больше не мог никак. Будь это настоящий бой, Чкалов горел бы на земле.
Мы приземлились один за другим. Чкалов — первым, я же выполнил «бочку» — переворот через крыло, в знак победы и только тогда притер истребитель к траве. Поликарпов — как всегда невозмутимый — ждал нас у ангара.
Чкалов не казался расстроенным. Когда я вылез из самолета, он схватил меня за руку и рванул так, что чуть не вывихнул мне плечо. Кто бы мог подумать, что в этом невысоком человеке скрывается такая силища?
— Хорошая у нас смена, а? — улыбаясь, бросил он Поликарпову. — Ловко он меня… А теперь, воин, говори, что не так.
Несколько минут я рассказывал Чкалову о его ошибках, потом, глядя летчику-легенде прямо в глаза, сказал:
— Извините уж…
— Победителей не судят! Идем сдаваться репортерам.
К нам спешил невысокий, тщедушный человечек в кителе, бриджах и высоких черных сапогах. Его вытянутое лицо было мрачным, недовольным, суровым и неприветливым. Глаза настороженно смотрели сквозь линзы круглых очков. Я начал беспокоиться, что не так, но позже вспомнил фотографии в газетах и сообразил: у него всегда такой странный взгляд.
— Михаил Кольцов, — репортер словно сплевывал слова сквозь зубы. — Вы не снимете очки? Мне нужно вас сфотографировать.