— Ничего не смыслю в биологии. Проще монетку подбросить, — честно признался я. — С моей точки зрения обе теории — полная галиматья. Спросили бы вы меня, что лучше: биплан или моноплан, я бы мог выдать авторитетное мнение.
— Мне нравится ваша честность, молодой человек. Что ж, не буду вас пытать и мучить…
И все же мы разговаривали еще полтора часа. Болтали обо всем и ни о чем одновременно. Наконец настало время собираться домой.
— Мне пора. Завтра на работу. В наше нелегкое время выбить даже один дополнительный день отдыха — невероятная удача, — я встал из-за стола.
Профессор достал из кармана старинные золотые часы и открыл крышку:
— Куда же вы пойдете на ночь глядя? Оставайтесь у меня. Мы уплотним, как это сейчас говорят, Мариночку и Зину… какое противное слово «уплотним», не находите?
Я, разумеется, согласился на предложение профессора. Ночь мне пришлось провести в маленькой комнате Зины, на ее железной кровати. События дня утомили меня, и спал я как младенец.
Проснулся я, по своему обыкновению, сам. И когда в комнату постучали, был уже одет, только не причесан. Впрочем, мой армейский «ежик» не требовал особой заботы.
— Вставайте, Алексей Васильевич! Шесть утра! — раздался голос Зины.
Я выскочил за дверь.
— Ой, вы уже одеты? — почему-то изумилась служанка.
— Вы когда-нибудь служили в армии?
— Нет…
— Жаль. Тогда бы вас не удивило мое поведение. Учлёту по тревоге надо одеться, пока горит спичка. Иначе будешь повторять, пока не получится.
Я пошел в ванную, плеснул себе в лицо водой и сел за стол. Пришла заспанная Марина и принялась ковырять вилкой яичницу. Маленькая деталь: синяк на ее лице побледнел и почти рассосался. Вот что значит правильное лечение!
Бодрый и свежий профессор быстро расправился со своей порцией.
Во время завтрака мы не обмолвились ни словом — я хорошо помнил вчерашние слова Филиппа Арнольдовича. Со своим уставом в чужой монастырь, как известно, не ходят.
Только допив чай, я попрощался и вышел в прихожую. Там я краем уха и услышал беседу профессора с Мариной:
— Мне нравится этот молодой человек. Явно не пролетарий. Но его профессия может принести тебе немало горя. Думай сама. А… вот еще что. Передай ему: пусть больше никогда не надевает этот костюм. Он в нем как уголовник.
Мы с Мариной покинули дом профессора, держась за руки, точно дети, которые подружились. Так мы и ехали в трамвае, вновь собирая на себе завистливые взгляды.
Марина покинула меня у общежития. Она побежала дежурить в свой медпункт, я переоделся и пошел сдаваться начальству.
Поликарпов уже был в курсе произошедшего в ресторане — ему позвонили из милиции. Впрочем, главный с интересом выслушал мою точку зрения.
— Одобряю, — бросил он с довольной улыбкой. — Поступи вы по-другому, я бы перестал вас уважать. Что ж. Раз вы, Алексей Васильевич — воин без страха и упрека, придется вам повоевать с аэродинамикой. Надеюсь, из этой схватки вы тоже выйдете победителем.
— Новые испытания? Это я всегда готов!
— Как пионер? Тогда распишитесь в допуске. Я сам провожу вас в ЦОК.
— Куда? В конюшню цок-цок?
— В цех особого контроля, юморист.
Вслед за главным конструктором я прошел в угловое кирпичное сооружение с широкими воротами. Именно отсюда то и дело доносились вой и свист, наводившие ужас на летчиков, пешеходов и пассажиров трамваев по всей округе. Может быть, я и преувеличиваю, но совсем чуть-чуть.
То, что я увидел в цехе, напоминало, скорее, макет, чем готовый самолет: каркас из стальных труб, на который рабочие прилаживали деревянную обшивку. Винта у машины не было совсем: из-под кабины летчика — уже готовой — высовывался длинный цилиндр с торчащим посередине конусом.
— Реактивный двигатель! — воскликнул я. — Кажется, его придумал Фрэнк Уиттл. Ха! Не зря я читаю авиационные журналы.
— Турбореактивный двигатель, — уточнил Поликарпов, сделав упор на слово «турбореактивный». — Советские ученые разработали жаропрочный и легкий сплав для лопаток, валов и сопла. Сейчас состав сплава — один из главных секретов страны. Вот почему доступ в цех только избранным. Полезайте в кабину, Алексей Васильевич. Посмотрите, будет ли вам удобно.
Главный конструктор говорил мягко, но за все время работы с ним у меня ни разу не возникло желания его ослушаться. Его авторитет казался непререкаемым… к сожалению, не для всех. Чкалов, к примеру, всегда делал то, что хотел сам.
Кабина, казалось, облегала меня как перчатка. Свободного места от борта до плеча оставалось не больше пары сантиметров — как раз для зимнего летного костюма. Теперь мне стало ясно, почему широкоплечий Чкалов не подходил для испытаний реактивной машины.