Поликарпов словно угадал мои мысли:
— Мы специально искали талантливого летчика определенной комплекции и веса. И нашли. Нам повезло. Спасибо Дмитрию Людвиговичу — он постарался.
— А уж как повезло мне, вы даже не представляете, — ехидно ответил я, подвигав ручку управления. — Вполне удобно. Работать, во всяком случае, можно.
— Вот и замечательно. Пока изучайте документацию. Только из цеха ее не выносите, пожалуйста. Параллельно будете испытывать герметичную кабину для больших высот. Пригодится на будущее.
Я спрыгнул на бетонный пол и хлопнул самолет по фанерному борту:
— Почему бы не обшить его кольчугалюминием? Так будет прочнее и надежнее. Для скоростной машины — то, что нужно.
— Здравая мысль. Мы думали об этом. Но деревянная обшивка проще и дешевле. Сделать ее можно быстрее. Пока для нас главное — проверить правильность идей, заложенных в конструкцию. Цельнометаллической будет следующая машина. Идите к начальнику цеха, Алексей Васильевич. Он выдаст вам документацию.
Я прошел в отдельное помещение — как бы дом в доме. В крохотном кабинете за столом сидел мой старый и не очень хороший знакомый — инженер Лосев.
— Он теперь у вас работает?
— Вадим Петрович — отличный инженер и хороший организатор. Сразу поставил его ведущим специалистом. А что не так?
— Да нет, все так. Надеюсь, сработаемся.
— Вот и прекрасно, Алексей Васильевич. Осваивайте реактивную машину… теоретически. Когда вы оба — вы и самолет, будете готовы — полетите.
Поликарпов оставил меня наедине с Лосевым. Инженер нахально посмотрел мне в глаза и выдал большую папку с аккуратно написанными на обложке словами: «экспериментальный, реактивный, первая модель».
Я ушел в каморку кладовщика — тощего пожилого человека с протезом вместо правой ступни, и весь день валялся на диване, читал и пил ароматный чай с булочками, приготовленными «старухой по особому рецепту».
Так, тихо и спокойно, прошло несколько дней. Я ковырялся в бумагах, а кладовщик — его звали Петр Иванович, травил мне байки времен своей юности. Как оказалось, он — бывший матрос Императорского флота и участник Цусимского сражения.
— Вот раньше-то на кораблях были офицеры да матросы, а теперь — командиры и, по-новому, краснофлотцы. В чем разница? Командиры нижних чинов персиками не кормят, — как-то сказал мне кладовщик.
— А что плохого в персиках? — наивно спросил я.
— А вот руку к козырьку матрос не успел вскинуть — тебе офицер такого «персика» выдаст, хорошо если зубы не вылетят. С краснофлотцем так нельзя. Комиссар узнает — командиру на партсобрании тут же выволочку устроят.
Я сжал кулак:
— Вмазать бы офицеру в ответ так, чтобы он борт вылетел…
— И дальше что? — улыбнулся в усы Петр Иванович. — Каторга. А то и расстрел перед строем. Да, расстрел. В назидание остальным. А жить-то хочется. Я вот как-то умную книжку про эволюцию читал — Дарвин изобрел, кажется. В обществе тоже эволюция. Выбиваешься из строя, идешь против — от тебя избавляются, и ты не даешь потомство. Такой же естественный отбор.
— А ногу вы при Цусиме потеряли, Петр Иваныч? — спросил я, чтобы сменить тему.
— Нет. Это позже, когда против Колчака воевал. Так слушай дальше. Офицерье-то те еще звери были, а самый страшный зверь в мундире знаешь, кто?
— Даже не догадываюсь, — я пожал плечами.
— Вирен Роберт Николаевич. Комендант Кронштадта тогдашний. Сколько матросов он на каторгу закатал — и не сосчитать. Не зря его в семнадцатом на штыки подняли. Тогда в Кронштадте немало офицерья положили. За все ответили.
— И что, не было хороших офицеров?
— Встречались исключения. Макаров Степан Осипович, Эссен Николай Оттович, Миклуха Владимир Николаевич, на «Ушакове» утопший. Погоды они не делали… Ты печенье-то жуй. Да брось свои книжки. Успеешь еще начитаться. И налетаться тоже. Приляг вон на койку да отдохни.
Я упал на диван и до самого вечера штудировал инструкцию, так сказать, в горизонтальном положении. Заглянул Лосев, ухмыльнулся и, не сказав ничего, вышел.
Судя по цифрам, экспериментальный самолет — названия ему еще не придумали — должен был затмить собой все, что поднималось в воздух до него. Конструкторы насчитали ему семьсот километров в час — немыслимая быстрота! Это вдвое больше, чем у самых выдающихся современных машин. Призовая, специально созданная для гонок «Комета» Де Хэвиленда развивала лишь триста восемьдесят километров в час. Перспектива участвовать в испытании подобного чудовища ничуть не пугала меня. Напротив, я был в полном восторге. Главное — взлететь. А там разберемся.