— Спасибо вам, Алексей Васильевич.
— Да я вроде ничего особенного не сделал. Просто взлетел и сел.
— Вот именно! Ничего особенного вы не сделали! Выполнили только то, что было написано в задании. Начни вы своевольничать — разбили бы машину. И себя бы могли угробить. Да и полет бы не засчитали — для регистрации требуются взлет и мягкая посадка.
— А ведь мне хотелось еще круг сделать. Жаль, конечно, что двигатель сдох.
— К счастью, вы справились с собой. Это главное.
— Знаете, что я подумал, Николай Николаевич? Нам нужна схема с носовым колесом. А еще желательно бы сделать машину цельнометаллической. С герметичной кабиной…
— Двумя двигателями и пушкой Таубина калибром тридцать семь миллиметров! — подхватил Поликарпов. — Получится этакий истребитель бомбардировщиков. Отличная идея. Но пока нужно будет выполнить еще несколько полетов на «Бегемоте».
— Я всегда готов.
— Как только придет новый двигатель. Более мощный и надежный. Пока еще раз поздравляю.
Я покинул кабинет и бросился в медпункт — мне очень хотелось увидеть Марину. Но ее на месте не оказалось — наверное, убежала по своим фельдшерским делам. Тогда я побрел в кладовую и сел пить чай с Петром Ивановичем. Его морские байки на этот раз показались мне особенно интересными.
Неожиданно открылась дверь и на пороге появилась Марина.
— Что ж ты мне ничего не сказал, герой? — с порога набросилась она на меня.
— А чего я сделал-то? Всего-то взлетел и сел. Вот он, — я указал на Петра Ивановича, — куда большее отношение к полету имеет. А еще, вместе с ним, Поликарпов, Томашевич, Грехов и даже инженер Лосев. Плюс десятки простых рабочих, клеивших на самолет обшивку.
— Это же не они рисковали свернуть себе шею в первом полете, — резонно ответила Марина. — И не их жены сжимали за них кулачки.
— У меня пока некому сжимать кулачки, — без тени ехидства сказал я. — Надеюсь, теперь ты согласишься выйти за меня замуж?
— Если хорошо попросишь.
Я взял со стола гайку, встал на одно колено и церемонно протянул ее Марине:
— О принцесса, свет очей моих! Стань моей женой! Пусть твой рыцарь и не богат, зато он… летать умеет, короче.
— Я согласна, — ответила Марина, не сдерживая смех. — Придется, правда, тебе сделать предложение еще раз. Всерьез.
— Разумеется. Кольца только куплю, шнурки поправлю и сделаю. У тебя какой размер?
Так мы, не стесняясь Петра Ивановича, дурачились остаток дня. По-настоящему я предложил ей выйти за меня замуж только в свой единственный нерабочий день. И Марина согласилась.
Через несколько дней на «Бегемот» установили новый двигатель. Начался новый цикл испытаний — пока еще отсюда, с Ходынского аэродрома. И первым делом требовалось установить максимально безопасную скорость самолета.
— Старайтесь разгоняться понемногу, Алексей Васильевич, — Поликарпов подтолкнул меня к ангару. — И, пожалуйста, никаких фигур пилотажа. Ни бочек, ни глубоких виражей.
Я только кивал и отвечал «сделаю»: на собственном опыте убедился, чем грозят своевольство и ненужный риск. Хотя, конечно, мне очень хотелось выкрутить что-нибудь этакое: самолет превосходно слушался рулей.
Получив разрешение, я взлетел и свечкой набрал высоту в пять тысяч метров. «Бегемот», в противоположность своему прозвищу, сам рвался в небо. Наверное, его стоило бы назвать «Ласточкой» или «Буревестником».
— Рожденный ползать летать не может! — сказал я себе и выровнял машину.
Скорость начала расти — сначала быстро, потом ускорение замедлилось. На семисот сорока километрах в час стрелка прибора застыла и больше не двигалась. Да это мировой рекорд! Жаль, из-за секретности его нельзя зафиксировать.
На максимальном режиме реактивный двигатель тянул как зверь, но и топливо жрал как… бегемот. Половина бака уже улетела «на воздух», как говорят инженеры. Значит, пора домой.
Я заложил лихой вираж и тут же об этом пожалел. Меня вдавило в кресло так, что затрещали кости, а рот перекосило набок. Желудок вместе с кишечником, казалось, вот-вот вывалятся наружу. В глазах потемнело — я видел только светлое пятно впереди. Я чуть ослабил руку на ручке управления. В глазах прояснилось. Да, здесь нужно быть осторожным.
На обратном пути выяснилось еще одно неприятное свойство «Бегемота»: он очень плохо сбрасывал скорость. Совершенные формы — это далеко не всегда хорошо. Мне пришлось «подкрадываться» к аэродрому издалека, по очень пологой глиссаде. Только когда я выпустил шасси и на приборной панели загорелись зеленые лампочки, стрелка указателя скорости поползла влево заметно быстрее. Теперь стало понятно, почему в первом полете я дал маху и приткнул самолет далеко за посадочным «Т».