— Не мог же я сидеть и смотреть, пока нас срисуют!
— Думаешь, франкисты не знают, что здесь творится? Вряд ли Гонсалес действовал сам, без связи.
— Зачем тогда послали разведчик?
Педро уже остыл. Он махнул рукой и сказал спокойно:
— Уточнить, проверить, сфотографировать. Любые агентурные данные требуют подтверждения. Тебя за самодеятельность придется отправить обратно в Советский Союз.
Не сказал бы, что это известие меня огорчило.
— Когда? — спросил я.
— Когда время придет. Пока объявляю выговор за самовольную атаку. И благодарность за сбитые самолеты противника. Да все равно победителей не судят. Придется представить тебя к награде, раз уж ты выжил один против пяти.
Мне захотелось настойчиво поинтересоваться, с какого это перепоя танкист, вернее, НКВДшник командует летчиками? Но… на войне как на войне. Кто знает, какие еще воинские звания и должности в запасе у Педро? И на этот счет я засунул язык поглубже себе в… неважно, куда. Зато внес, как мне казалось, важное предложение:
— Нужно выделить три самолета и организовать дежурство. На случай вот таких инцидентов.
— Идем со мной, — мне показалось, Педро сейчас потащит меня за ухо, как нашкодившего школяра.
Мы, если можно так выразиться, дошагали до штаба — двухэтажной каменной постройки поодаль от летного поля, поднялись на второй этаж и без стука ввалились в кабинет.
За массивным дубовым столом восседал — иначе и не скажешь, чопорный испанский гранд в зеленовато-коричневом френче и пилотке с зеленой кисточкой. Странно, что командира авиабазы я до этого не встречал. Где он ошивался все время, пока техники собирали самолеты, не знал никто. Здесь, в Испании, мне все казалось безумным, точно я вдруг очутился на приеме у сумасшедшего Шляпника.
— Майор Гуттиэрес, — представил Педро хозяина кабинета. — Наш с тобой прямой начальник… типа. Выкладывай ему свои соображения. Я переведу.
— Русо! — воскликнул майор, сверкнув белоснежными зубами. — Не желаете отобедать? У меня есть прекрасное вино пятнадцатилетней выдержки.
Это я понял и без перевода.
— Нет, спасибо. Я по другому вопросу.
Я выложил, естественно, по-русски, все свои соображения. Педро добросовестно перевел мою речь. Гуттиэрес захлопал глазами:
— Давайте все же пообедаем… — растерянно произнес он.
Я настойчиво повторил свои предложения.
— Хорошо! — неожиданно согласился Гуттиэрес. — Я вынесу вопрос об организации боевого дежурства на голосование. На следующей неделе сообщу вам результат.
— Вы… что? — я даже задохнулся от негодования. — Да вашу авиабазу разнесут по запчастям! По-моему, в армии приказывают, а не голосуют! Вы в атаку, если пойдете, тоже голосовать будете?
— Мы же марксисты, республиканцы. У нас демократия, никакого принуждения. Все добровольно. Это франкисты вынуждены гнать солдат в бой силой. Не будем же мы им уподобляться, верно? Я вас не задерживаю, русо. Увидимся через неделю. Мое приглашение на обед остается в силе… ну, как хотите. Аста ла виста!
Я хотел высказать все, что думаю, но Педро взашей вытолкал меня из кабинета. Красный от гнева я слетел вниз по лестнице и выскочил на улицу.
— У, дубина стоеросовая! — погрозил я кулаком штабу. — Вредитель!
Педро расхохотался:
— Теперь понял, какие здесь порядки?
Втянув в себя прохладный зимний воздух, я немного пришел в себя.
— Пусть испанцы делают, что хотят. Я на это смотреть не буду. Мы с Николаем… Колей, будем не только испытателями, но и дежурными летчиками. Все, что нам нужно — пара свободных «чатос».
Педро кивнул:
— Будут вам «чатос». Только на рожон не лезьте. Я постараюсь устроить так, что сюда пришлют несколько русских летчиков. Но пока, к сожалению, все будет держаться на вас.
— Вот тебе и приказ не вступать в бой, — сказал я. — На войне как на войне.
— Именно, — Педро развернулся и направился к ангарам.
Я несколько минут подумал, и побрел к стоянке самолетов. Новый истребитель уже был собран и готов. Я взлетел и, чтобы немного успокоить нервы, начал крутить высший пилотаж. Земля и небо менялись местами. Коричнево-голубой горизонт крутился и вертелся передо мной.
Внизу, задрав головы, испанцы восхищенно наблюдали за моими пируэтами. В нескольких километрах маленький, точно игрушечный, пассажирский поезд катил по сверкающим на солнце рельсам.
Я прошел низко над вагонами, развернулся, обогнал состав, сделал перед прильнувшими к окнам испанцами несколько бочек и пару мертвых петель и повернул обратно к аэродрому. Когда я приземлился и зарулил на стоянку, мотор зачихал и смолк: кончилось топливо. Надо все же внимательнее смотреть за его уровнем — иначе недалеко до беды.