Разумеется, Гуттиэрес не упустил возможности похвастаться перед иностранными гостями местной достопримечательностью мирового уровня: прямо перед нами выросли массивные, монументальные стены средневекового замка. Выстроенное на вершине холма сооружение, надо сказать, впечатляло: казалось, что башни, похожие на шахматную ладью, царапают небо. Жаль только, в современной войне замок вряд ли как-то поможет защитникам Бельмонте.
— Тысяча четыреста пятьдесят шестой год! — гордо бросил майор. — Остался почти в первозданном виде!
Стены и башни замка остались позади. Мы въехали в Бельмонте. Небольшой городишко выглядел опрятным и ухоженным, если не считать потрескавшегося асфальта. Судя по всему, жители были заняты предстоящим праздником: редкие прохожие брели по узким улочкам. Наш автомобиль неспешно катил между выбеленных одноэтажных домов. Гуттиэрес неожиданно разговорился:
— Кроме замка, что еще… интересного есть в Бельмонте?
Я пожал плечами. Николай сделал то же самое, точно соединенный со мной электрическим проводом.
— Старинная арена для корриды. Жаль только, боя быков не будет — не сезон. Зато будет представление! Возможно…
Водитель остановил «Форд» у круглого каменного сооружения.
— Бамос, мучачос! — воскликнул Гуттиэрес. — За мной!
Мероприятие, как оказалось, устроили не для всех. Двое вооруженных часовых проверяли документы и военную форму. Нас поначалу не хотели пропускать — мы с Николаем были в обычной гражданской одежде. Гуттиэрес несколько минут о чем-то спорил, энергично жестикулируя.
— Ну, мы тогда пойдем, — сказал я по-русски. — Сами погуляем как-нибудь.
— Вот теперь я верю, что это настоящие русо! — просиял часовой. Разумеется, он сказал это по-испански. — Бамос, камрадес!
Мы прошли внутрь. Не сказал бы, что трибуны были забиты военными до отказа — свободных мест хватало на всех. На грубо сколоченной сцене выступала с пламенной речью женщина лет сорока в простом поношенном пальто. Лицо ее было печально и сурово. Что говорила Долорес Ибаррури — я узнал ее сразу, осталось загадкой. Слишком уж ее испанский отличался от того, который я изучал на авиабазе.
— Испанский народ готов умереть стоя, а не жить на коленях! Но пасаран! — закончила она.
— Но пасаран! — в один голос воскликнули все на трибунах.
Я же смотрел вверх — не покажутся ли «Хейнкели»? Но небо оставалось чистым и ясным.
За Долорес Ибаррури выступал какой-то унылый мужчина — как выяснилось, генеральный секретарь испанской Коммунистической партии. Его слова «сражайтесь за свободу» зрители встретили восторженными аплодисментами и овациями. Вдруг я почувствовал, что на меня направлены взгляды десятков пар глаз.
— Все ждут тебя! — шепнул Гуттиэрес. — Скажи… русское слово. Я переведу.
Майор только что не вытолкал меня на сцену. Я оглядел притихших испанцев и произнес:
— Я — летчик-испытатель, а не политик и особо языком не владею… разве что когда обедаю. Поэтому моя речь будет короткой. Слов, пусть и хороших, прекрасных, за последнее время было сказано немало. Пора бы перейти к делу. Аделанте! (Вперед).
— Аделанте! — все на трибунах встали, как один, и вскинули руки. — Рот-фронт! Но пасаран!
— Но пасаран! — выкрикнул я, возвращаясь на свое место.
Официальная часть закончилась. К этому времени окончательно стемнело и на сцене зажглись электрические лампы. На светомаскировку испанцы плевали с высокой горы. Впрочем, вряд ли «Хейнкели» летают по ночам. Наверное, можно расслабиться. Или все же нет? Мы тогда не знали главного: через четыре месяца мир будет потрясен бомбардировкой Герники — город сотрут с лица земли. Фашисты покажут всем свое истинное лицо. Но пока еще война казалась рыцарской, джентльменской.
Судя по всему, мои слова «пора перейти к делу» испанцы поняли по-своему: вместо подготовки к решительному наступлению начался рождественский концерт. Нет, а чего я хотел? Чтобы командование немедленно созвало военный совет? Слишком наивно с моей стороны ожидать чего-то серьезного от людей, которые даже патрулирование ключевого аэродрома организовать не могут. В конце концов я махнул на все рукой и присоединился к веселью. Будь что будет. Не все время же ходить с кислой миной.
Началось представление — прямо вечер испанской культуры. Сначала суровая, точно Долорес Ибаррури, молодая испанка исполнила несколько революционных песен. От ее голоса — дрожащего, переливчатого, грудного, по коже бежали мурашки. Правда, кроме «Марсельезы», я не разобрал ни единого слова. Поэтический испанский для меня — такая же загадка, как баскский диалект. Увы, я еще не дорос до чтения в подлиннике Сервантеса или Лопе де Вега.