Потом началась коррида — нет, не настоящая с быками, а что-то вроде сценки, поставленной местным театром. В роли быка выступал здоровенный испанец с бутафорскими генеральскими погонами, тореадором же был молодой парень в рабочем комбинезоне. Он дразнил быка отрезом ярко-красной ткани, а в конце «ударил» его деревянной шпагой в сердце, символизируя будущую победу республиканцев.
За «тореадором» снова выступила девушка с песнями — на этот раз романтическими, и вечер завершился. Все прошло гладко, без сучка и задоринки. Даже «Хейнкели» остались на своих базах. Я облегченно выдохнул.
— Переночуем в гостинице, — с радостной миной заявил Гуттиэрес. — Завтра утром отправимся домой. Ничего не произошло, все в порядке. Я был прав: кто же воюет на Рождество?
— Может быть. Все может быть, — мрачно ответил я. Нехорошее предчувствие не оставляло меня.
Мы переночевали в дешевой, но вполне чистой и аккуратной гостинице за счет Гуттиэреса. Думаю, он возместит свои убытки из казны. Утром мы поехали назад, на аэродром.
Впереди нас двигались три небесно-голубых автобуса. Несколько раз наш водитель пытался их обогнать, но всякий раз нам что-то мешало. То встречный грузовик, то неожиданно возникший на нашем пути железнодорожный переезд. Так мы и плелись позади.
Мне казалось, что в окнах мелькают детские лица. Во всяком случае, ростом пассажиры были ниже обычного, среднего человека. Я тронул Гуттиэреса за плечо и поинтересовался, что, собственно, происходит.
— Мадрид бомбят! — ответил майор. — Детей вывозят в безопасное место. Есть такое длинное слово… забыл его.
— Эвакуируют!
— Да, да! Эвакуируют! Может, даже повезут во Францию. Или в Советский Союз. Не место детям на войне!
С последним утверждением я не мог не согласиться.
Все произошло, когда мы были на полпути к Альбасете. Первым заметил неладное я. В небе появились черные точки. Они быстро приняли очертания истребителей-бипланов. «Хейнкели-51» невозможно не узнать тому, кто их видел хотя бы раз.
— Стой! — со всей дури заорал я водителю. — Вон все!
На этот раз меня все послушали сразу и без лишних вопросов. Водитель нажал на тормоз. Мы все выскочили из автомобиля и упали в придорожную канаву. Вот только «Хейнкели» нами не заинтересовались. Точно стервятники, хорошо вышколенные убийцы набросились на автобусы.
Сначала истребители один за другим спикировали на замыкающую машину. Застучали пулеметы. Брызнули осколки стекол. От криков у меня в жилах застыла кровь. Я лежал, точно парализованный, в ужасе глядя на методичный, хладнокровный расстрел беззащитных детей.
Фашисты прошлись из пулеметов по второму автобусу. Машина задымилась и резко встала. Водитель третьего автобуса попытался убежать — нажал на газ и помчался по дороге, виляя из стороны в сторону. Но уйти он не успел.
Я видел, как «Хейнкели» развернулись ко мне хищным, остроносым профилем. Снова стук пулеметов — автобус завалился набок, проскрежетал по асфальту и сполз в кювет. «Хейнкели», добивая уцелевших, выпустили еще несколько очередей и, не тронув нас, развернулись на северо-восток. Вскоре они превратились в точки и исчезли в безоблачном небе.
Гутиэррес выглядел, словно по нему проехал танк. С майора слетел весь лоск: всегда отутюженная форма теперь была мятая, в пыли. Грязные разводы на щеках казались многодневной щетиной.
Несчастный, раздавленный, он бормотал по-испански:
— Это же ошибка? Несчастный случай? Франкисты хотели убить нас?
— Нет, — жестоко ответил я. — Они хотели убить именно детей. За ними и прилетели.
— Но зачем?
— Потому что они — фашисты. Хотят запугать народ. Вынудить его сдаться.
Гуттиэрес наконец взял себя в руки и начал командовать:
— Хосе, садись в машину и поезжай за помощью. Мы будем вытаскивать живых. Аделанте!
Я бросился к ближайшему автобусу и открыл дверь. На полу лежали мальчики и девочки разного возраста — от детского сада до подростков. Кто-то еще шевелился. Несколько пар глаз испуганно следили за нами — все-таки у фашистов не получилось убить всех. Впрочем, думаю, их и этот результат вполне устроил. Они посеяли страх. Взойдут ли семена, зависит от стойкости республиканцев.
Мы принялись выносить раненых из автобусов и укладывать их на брошенные на землю куртки. Никогда не забуду эти полные страданий детские глаза — огромные как мне показалось, на половину лица, кровь, капающую на асфальт, мучительные стоны и крики, угасающие взгляды умирающих. И я дал себе клятву: стеной встать на пути фашистов, пожертвовать собственную жизнь, лишь бы на советской земле никогда не было ничего подобного.