— Иди давай. Не хочу нюхать табачные фимиазмы.
— Как ты сказал? Фимиазмы? Смешно, да.
Полина убежала. Ее летные ботинки прогрохотали по выдвижной лестнице. Отважная летчица не догадывалась: я только внешне спокоен и безучастен, точно старый крокодил, греющийся на солнце. На самом деле внутри меня колючим комком зрела тревога.
Я прекрасно знал о нехороших особенностях ДБ-А, и Леваневский тоже о них знал. Да по большому счету, все были в курсе проблем с новым самолетом, изготовленном в единственном экземпляре. И все равно полет состоялся. Леваневский, образно выражаясь, пролез в игольное ушко.
Я лег на койку прямо в самолете. Увы, лежать было неудобно: я постоянно съезжал из-за наклонного пола. Тогда я выругался, как умел, и пошел обратно в казарму — подумать и подремать. Мне удалось только второе.
После трех часов дня прибежала ошарашенная Полина:
— Леваневский падает! Отказал правый крайний двигатель. Идут на трех. Не могут удерживать высоту.
— Что⁈
Я тут же подскочил и помчался в штаб. Еще на пороге мои легкие чуть не разорвались от табака, но сейчас это не имело никакого значения. Вот только ничего нового никто не сообщил. Я разочарованно вышел на улицу, стащив со стола пустую карту Арктики, штурманскую линейку и бланк с отпечатанными координатами и временем передачи радиограмм.
Когда легкие и голова немного прочистились от табачного смрада, я убежал на стоянку самолетов, забрался в штурманскую кабину «Стали» и сел за расчеты. Давненько я не занимался ничем подобным…
Спустя два часа у меня уже были готовы примерные прикидки возможных координат Леваневского и даже набросок спасательной операции. Не без участия такого выдающегося самолета, как «Сталь-7».
Откуда я все это знаю? Да просто летчик-истребитель обязан быть штурманом — он же один в кабине. Если, конечно, его самолет хоть немного удаляется от аэродрома. Мне, еще в летной школе, штурманскую науку вбивал сам Беляков — участник недавнего перелета через полюс. Так что я кое-что смыслю в этом нудном и скучном деле — расчете разных там локсодромий и ортодромий.
В штабе перелета не спали всю ночь — табачный дым валил из всех щелей. Я звякнул жене и вновь ушел в казарму — на свободную койку. Моего «экспертного» мнения все равно никто не спрашивал.
Утром стало ясно: Леваневский пропал. Исчез среди бескрайних просторов Арктики. Полина ходила потерянная, с черными кругами под глазами. Я ободряюще чмокнул ее в щечку, забрал выкладки, штурманскую линейку и поехал из Щелково на свой аэродром.
Меня тут же позвали в кабинет Поликарпова. Как обычно, главный конструктор сидел за столом, на диване расположился майор НКВД Василий Брагин. Я, в свою очередь, нахально взял стул и положил перед Поликарповым свои расчеты.
— Так вы еще и штурман? — воскликнул главный.
— Есть немного. Я по какому вопросу-то? Вам, наверное, уже сообщили об исчезновении Леваневского. У меня предложение использовать для поисков новейший самолет «Сталь-7». Тот, что в Щелково.
Поликарпов развел руками:
— Это не в моей компетенции. Почему бы вам не сделать предложение в штабе перелета?
— Я там словно человек-невидимка. Все ходят мимо с вытаращенными зенками, и здороваться не хотят. В лучшем случае мое предложение засунут под сукно. Причем в буквальном смысле: у них на столе веселенькая зеленая скатерть. Чтобы карты не скользили. А в худшем — запихают мои выкладки мне… понятно, куда.
— Ну… вы в любом случае не туда обратились, Алексей Васильевич.
Брагин подался вперед, проглядел карты и повернулся к Поликарпову:
— Почему же, Николай Николаевич, не туда? Очень даже туда. Я сам займусь этим вопросом. Вас, товарищ Вихорев, скорее всего, включат в экипаж Полины Осиповой и Валентины Гриценко. Будете летчиком-наблюдателем, штурманом и начальником экспедиции.
Вот тебе раз. Во-первых, я узнал, как зовут мою давнюю подругу, во-вторых, ей придется летать под моим началом. Любопытный получается коленкор.
Я попытался возразить:
— Девочки обидятся. Вроде там чисто женский экипаж. А тут к ним прораба подселили.
— Одно дело — перелет. Второе — спасательная операция. Мы им еще радиста-бортмеханика подкинем. Фернандо, я думаю, подойдет.
— Он говорил, что-то вроде понимает радиосвязи… Неужели настолько хорошо?
— Еще как. Мы сами удивились. Оказывается, до войны в Испании он работал техником по радио и радистом. Был радиолюбителем. Азбука Морзе для него — как родной язык. Другой вопрос, что на И-15 радиостанций не оказалось.