— Зато на СБ они были. Мог бы попросить перевестись.
— Скромность — лучший путь к забвению, — Брагин остался бесстрастным, точно деревянный идол. — В штабе же у них творился форменный бард… беспорядок.
— У нас тогда так и вовсе детский сад, штаны на лямках, — съязвил я. — Штурман, который арктический лед видел только на фотографиях, механик, ни разу в жизни не видевший ни самолета, ни его двигателей. У Николай Николаевича двигатели воздушного охлаждения. На «Стали» же стоят «водяные» М-103.
— Зато у девушек солидный опыт арктических полетов. Особенно у Полины.
— Так вот куда она исчезла на несколько месяцев! — вырвалось у меня.
— Фернандо летит… гм… по нашей линии, — Брагин сделал упор на слово «нашей». — Но это ничего. У нас всем дело найдется. Привет тебе от Педро, кстати. Добрым словом тебя вспоминает.
— Ему тоже пламенный и большевистский привет. Я могу идти?
— Не смею задерживать. Поезжайте домой. Завтра возвращайтесь в Щелково. Пока вам здесь делать нечего.
Я вышел из кабинета, покинул аэродром и сел на трамвай. Остаток дня я посвятил семье.
Глава 31
Диверсии продолжаются
Формальности уладили быстро — меньше чем за три дня. Еще пара дней потребовалась на оснащение и проверку самолета. Мы выполнили пробный полет, и я, сидя в застекленной кабине штурмана, оценил комфорт новой машины. В ней был даже обогрев. В самом деле: не все достижения должны даваться героическими усилиями и превозмоганием.
— Когда это ты заделался штурманом? — ехидно поинтересовалась Полина после посадки.
Я развеселился:
— Прошел ускоренные курсы. А что такого? Штурманское дело — это математика и цифры в первую очередь. А я к ним привычен. А что? Штурман — бухгалтер неба. Или моря. Это уж как получится.
Жена, разумеется, не пришла в восторг от моего назначения.
— Что, мужиков на вашем аэродроме уже не хватает? Девок набрали?
Я впервые в жизни видел ее такой грубой.
— Ревнивица моя. Воспринимай летчиц как… мужчин. В них ничего женского нет. Они все в мужских комбинезонах.
— Кроме груди и того, что внизу живота, — Марина распахнула халатик и потянула меня к постели. — Разве я уже не хороша?
От жены пахло молоком. Я прижал ее к себе.
— Я имел в виду, они не в моем вкусе. Девочки-мальчики какие-то. Ты же вне конкуренции. Капиталистической, хи-хи…
В «Тысяче и одной ночи» написано: «Он набросился на нее как лев на овцу». Вот и я сделал то же самое. Набросился. Как лев. На… гм… овцу? Моя жена не овца, конечно а самая сладкая девушка из всех, которых я встречал… На аэродром я немного опоздал, зато настроение у меня было что надо.
Еще два дня интенсивных тренировок, и наш самолет вылетел в Мурманск. Я настоял на неполной заправке. Остальное топливо мы должны были взять на месте, на военном аэродроме Мурмаши. Это нас и спасло.
Весь полет проходил спокойно. Прекрасная погода, легкий ветер, видимость, как говорят летчики — «миллион на миллион». Я, глядя сквозь остекление, чувствовал себя экскурсантом. Вот Троице-Сергиева лавра — с потускневшими куполами, обломанным крестом над Успенским собором, без колоколов. Двадцать минут полета — и мы над Рыбинским водохранилищем. Мой родной город остался справа. Потом засверкали на солнце прозрачные воды Онежского озера, за ним — река Выг. И кругом — леса, леса. Плюхнешься среди деревьев — костей не соберешь.
К счастью, самолет не собирался падать. Машина выдавала свои четыреста километров в час, с каждым оборотом винтов приближая нас к цели. Разве что гул двигателей стал немного неровным. Но, может, так оно и должно быть? Трудно сказать, как должны работать моторы.
Белое Море мы оставили на правом траверзе, образно говоря, зацепив его крылом. Потянулись покрытые лесом сопки, озера.
Далеко за Хибинами, перед самым Мурманском, самолет начало неприятно потряхивать — орографическая болтанка. Воздух завихрялся над сопками. Казалось, наша «телега» то и дело наезжает колесом на булыжник.
— Поднимитесь на тысячу метров, — рекомендовал я по переговорному устройству. — С четырех тысяч до пяти.
Звук моторов стал на полтона выше и заметно громче. Тонкая стрелка высотомера начала раскручиваться вправо, отсчитывая сотни метров. Вдруг левый мотор чихнул, фыркнул и остановился совсем. Сквозь остекление я увидел, как лопасти развернулись ребром к потоку.
Несколько минут Полина пыталась запустить двигатель — винт проворачивался, а потом вновь вставал во флюгер. Наконец она бросила это занятие и крикнула:
— Не запускается! Полетим на одном! Давление бензина — ноль!