Против них возбудили уголовное дело и вели следствие. С первых дней июля в расследование включились и работники военной прокуратуры Берлинского гарнизона.
Следователи тщательно изучали документы, устанавливали конкретные действия каждого арестованного, искали свидетелей — бывших узников. В ходе поисков в канализационной магистрали был обнаружен один узник. Чувствовал он себя плохо, почти не говорил. Его поместили в госпиталь и с большим трудом выходили. Оказался он немцем, в прошлом жителем Штеттина — Эмилио Бюге. Шесть лет Бюге находился в заключении в разных лагерях, а последние четыре — в Заксенхаузене, где работал писарем. По поведению охраны, по приготовлениям лагерной администрации Бюге догадался, что гитлеровцы отступают и готовят заключительную акцию — уничтожение заключенных. В последнюю минуту он сумел спрятаться в канализационной системе, где и просидел около недели.
Выздоровев, Бюге сам явился на допрос. Свои показания он повел с того времени, когда, выражаясь его словами, бежал от коричневой чумы из Берлина в Мехико, а оттуда в Испанию, где попал в руки гестапо. Невысокий, худой, с серовато-грязноватой кожей лица, сильно облысевшей и немного квадратной головой и большими воспаленными глазами, Бюге напоминал человека, перенесшего тяжелую и длительную болезнь. Он рассказал о жизни в лагере, о пытках, о гибели заключенных в газовых печах и на виселице, о подпольной борьбе узников. Бюге сохранил в памяти имена замученных, их довоенные адреса, а иногда местожительство родственников. Через месяц он передал следствию объемистую рукопись в триста сорок девять страниц, которую назвал «1470 секретов концентрационного лагеря Заксенхаузен, ставших известными заключенному № 12876 Эмилио Бюге, писарю политического отдела».
Рукопись была составлена на русском языке. Я удивился:
— Разве вы владеете русским?
— Нет, это перевод. Он сделан для вас.
— Где же оригинал?
— Оригинал я передал майору Макартуру Кауну, представителю американской «Вор Краймс комиссии». Вот адрес комиссии: город Аусбург, Фрёлихштрассе, 5.
Рукопись начиналась следующими словами: «Я, Эмилио Бюге, клянусь перед всевышним, что все преступления в лагере Заксенхаузен, которые здесь описаны, действительно были и что я говорю чистую правду, еще раз правду и только правду.
К составлению этих записок меня не принуждали ни силой, ни запугиванием, ни страхом. Я добровольно, лично, без всяких приказов написал все это как свидетель перед всем светом, чтобы свет узнал подлинную правду.
Я лично был свидетелем тяжких преступлений служителей лагеря: гауптшарфюрера Бругдала, шарфюрера Клаузена, обершарфюрера Фиккерта, лагерфюрера Грюнвальда, обершарфюрера Книтлера, гауптшарфюрера Густава Зорге («железного Густава»), коменданта Лоритца, обершарфюрера Кноопа и других пятидесяти трех палачей.
Все, что здесь написано, — правда, только правда и еще раз правда».
Многое из «1470 секретов» легло в основу обвинения палачей концентрационного лагеря Заксенхаузен-Ораниенбург, дело о которых слушалось в Берлине в 1947 году военным трибуналом Группы советских оккупационных войск в Германии.
Триста сорок девять страниц рукописи — триста сорок девять страниц мучительных воспоминаний очевидца о том, что творилось в фашистских застенках и что фашисты превратили в норму поведения по отношению к полякам, чехам, югославам, французам, англичанам, попавшим к ним в руки. Но когда Бюге подходил к показаниям об отношении к советским людям, он как бы делал передышку и собирался с силами, ибо предстояло поведать такое, чего не всякое сердце способно вынести.
Все данные о положении советских военнопленных в фашистских лагерях Бюге объединил в четырнадцатой главе, которую озаглавил «Русские военнопленные в лагере».
Немало ныне развелось буржуазных писак, на все лады кричащих о том, что данные и свидетельства о злодеяниях гитлеровцев в лагерях и на захваченных территориях — всего-навсего советская пропаганда. Ответим им выписками из показаний Эмилио Бюге. Он не был ни антифашистом, ни коммунистом, ни даже социал-демократом. Бюге — рядовой немецкий гражданин.
«Эта глава, которую я хочу сообщить, пожалуй, самая печальная из всех моих записок.