Юлиус вспомнил обо всех тех гадостях, которые сами собой вылупливались из каждого его переезда, из каждой покупки, от которой он ожидал хотя бы двух дней покоя. Вспомнил плакат, висевший за стеклом банка «Пусть ваш капитал работает на вас». На плакате были изображены рабочие в потрепанной одежде, переносившие какие-то шпалы со стапеля к бетонярке.
Ему надоело думать обо всем этом. Считая по-хорошему, у него впереди было двенадцать, а то и вообще сорок восемь часов незыблемого счастья.
Хотя, конечно, он увяз, увяз в этом меду всей бородой. Надо вытаскивать, волосок за волоском. Рывком будет больно.
Он еще лежал, но уже готов был встать. Взглянул на посветлевшее небо за окном и понял, что еще не может ни на что решиться.
Можно обдумывать что-то пять или шесть раз, можно тысячу раз пережевывать это. Только не надо ни к чему привязываться. Каждый день человек теряет миллионы секунд зря. Однако его от этого не убывает.
Изменить себя можно. Он сам проделывал это решительно и быстро. Тогда в сорока восьми часах оказывалось трое суток. Там были места, где он никогда не бывал, странные встречи, необъяснимые поступки. Вещи, часы, для которых в обычных сутках не было места.
Забытое уступало место тысячам соискателей, толпившихся во имя его, хотя имя — всего лишь комбинация звуков. Куда ни кинься, бездушный механизм регулирует любое твое движение. Любое слово превращается в пароль, вновь запускающий все тот же механизм.
Рассыпаться, пройдя через сито паролей. Он прикрылся именем, и имени не стало. А потом не стало и его самого.
Явление
Свет маленькой красной лампы падал на белую стену, отчего противоположная стена казалась зеленой. Лейле пришлось слегка повернуть голову, чтобы отвыкнуть от слишком яркого света и вернуть стенам их краски.
В неумеренно-белом свете посреди комнаты стояли две высокие, чуть эллиптические вазы с засохшим букетом. На полированном полу лежал матрас, на пути к которому босым ногам не мешали ни пыль, ни крошки. Лежанка в пустой комнате, разбросанные шмотки: от каждого предмета одежды один, максимум два экземпляра. Подолгу ничто не ношено. Шкафов не было, лишь у одной стены стояла корзинка с бельем. Что отсутствовало здесь, было в прачечной, мимо которой она каждый день ходила в фитнес-клуб. В клубе не задерживалась, обходя все бегом: велосипед без колес, беговую дорожку и легкие разновесы — и заканчивала в парилке, тратя на нее еще пару столь же пустых минут. Она не плавала в хлорированной воде и никогда не заваривала чай крутым кипятком.
Джинсы у Лейлы выцвели и вытерлись на заду. На шее болталась целая коллекция шнурков и незвонких ожерелий. То ли она добавляла их постепенно, убирая надоевшие, то ли меняла весь комплект целиком?
Украшения и музыка сопровождали ее по жизни, веселой и безопасной. Платья она иногда еще носила, но главной песней, вершиной карьеры, было бижу. Женщина-космонавт в галактиках мужчин. К каждому вылету она тщательно готовилась, подбирая детали. Средствами пользовалась простыми, легко находя или меняя их сообразно ситуации.
Всякий раз приходилось выбирать, причем она терпеть не могла повторять уже опробованное. От того, во что уже вложен кусок жизни, не спасет никакой минимализм. Вместо этого она предпочитала неожиданное, на котором смело набрасывала свои эскизы.
Под потолком проходила балка, не несшая никакой опорной функции, а лишь заставлявшая нагибаться. То ли помеха, то ли напоминание о смерти для тех, кто еще жил здесь. Фигуры с родимыми пятнами красок лежали, отодранные от опустевшего фона. Лишенные всех амбиций, они громоздились теперь обломками классицизма в надежде, что им еще найдется роль в репертуаре нового театра.
Старой Лейлиной квартиры больше не было. Переехала она быстро, не без колебаний, но не желая уступать будущим сомнениям.
Собственно, ничего не изменилось: мебели у нее и так было немного, расставаться было не с чем. Эдакая утонченная простота как убежище от вопиющего достатка и самодовольства других, сумевших хапнуть свое во времена перекроек и перестроек.
Когда у Лейлы вдруг завелись деньги, она вложила их в эти две вазы. Что же до счетов, то она задолжала по ним не за месяц и не за два, а много больше, но по-прежнему жила так, будто ее хижину вот-вот снесет вулкан. Пару лет назад она накупила газет и закрыла ими весь пол. Попутно установив, что ковер везде драный и запачкан. И что во всех ящиках скопилось много пыли и дерьма. И зубные щетки совсем облысели, а у хорошего бокала отбился бок, так что наполнять его можно только наполовину. Ну, это-то ее мало беспокоило, она давно привыкла жить в дерьме и разрухе.