– Была да сплыла – на много лет. Нашлась внезапно и не вовремя, – пояснила Фай. – Ясно?
Попаданка задумалась.
– А Надя-сель знала, что у нее есть сестра? – подавленно выдохнула она наконец.
– А ты перестанешь когда-нибудь притворяться перед самой собой, смешная девочка, что тупо не видишь истину? – произнесла Фай странным тоном – одобряюще и осуждающе одновременно.
Надя впала в размышление: как может одобрение и осуждение выражаться одновременно? И даже вполне иметь смысл... Вот Фай – той такое запросто удается! А ей – никак... Почему?.. Надо бы научиться!.. Как осилить эту двойственность звучания речи, а?..
– Ау-ау! – молвила чудесница.
Попаданка очнулась от дум.
– Фай, милая, давай оставим изучение моих странностей на потом! – попросила девушка наставницу. – Дальше – что?..
– Сестра взбесилась. И решила истребить вас – тебя и родную кровь, – охотно продолжила фея.
– Потому что злой маг так хотел! – подхватила Надя. – Гад такой!
– Именно, – Фай кивнула. – Наша няшка убила сестру Нади-сель на твоих глазах. А сама Надя-сель из Турли провалилась следом за сестрой – в условное небытие. Тебя кто-то – ты сама или я, не знаю точно, – кто-то отправил прочь из Шума. Но выигрышная фишка – в том, что сестра Нади-сель понесла от нашего бойкого рыцаря, щедрого на страсть. А ребенок, вскормленный магиней в утробе его мертвой матери, становится та-интром – его душа пройдет страшный путь, и станет либо величайшей святыней, либо величайшим проклятием рода. Если ребенок родится – Надя-сель, возможно, оживет. Но его мать – нет. Ясно тебе, Надди?
– Так я и знала, что, встреть кольтэ Сэрлих двойняшек, – он бы с ними здорово поразвлекся! – весело взвизгнула попадашка-хулигашка. – Ой! Извините!..
– Кольтэ Сэрлих тогда ни малейшего понятия не имел, что вас здесь – более, чем одна, – рассмеялась шумская фея. – Считай, что его тайно и лукаво обольстили.
– Прикольно! Перепутал сестер! – удовлетворенно улыбнулась Надя. – Что-то такое было у Екатерины Великой. Это царица такая у нас была, самая крутая на свете. Один брат, на отдыхе, вместо второго, занятого, удрюкался втихаря на ее царское ложе. А ночь темна – не различить... Хотя думаю – вранье всё это!..
– Неужели? – глухо проворчала фея. Ее желтые глаза заблестели вдруг по-кошачьи коварно.
– Это я про то говорю, что – вранье, которое придумали про братьев Орловых, – уточнила Надя. – Вряд ли кто-то решился бы так шутить с деловой царицей! Даже если она – твоя любовница!.. А про сестер – я и не спорю! Кольтэ Сэрлих, подозреваю, при любом раскладе – не в обиде!.. Как, кстати, звали ту злобную сестрицу-всеубивицу?
– Элиза Бью-Снеж, разумеется! – звонко отозвалась Фай, покидая уют кресла. – А теперь мы пойдем и посмотрим на нее, покойную, волей-неволей вынашивающую великую надежду, которая может, впрочем, обернуться и великой бедой! Поспешим же, девочка, и полюбуемся на всю нашу правду!..
Главы LXXXII – LXXXIV романа Е. А. Цибер "Имитация сказки"
LXXXII.
В узком винтовом проходе и подле входа в Комнату-Тайну теснились, неусыпно бдя, мрачные рыжие богатыри в куцых серых формах. Но не качался внутри той Тайны некий гроб хрустальный на золотых цепях.
Да и вовсе не было там гроба – ни качающегося, ни крепкостоящего.
А манил к себе сочностью цвета няшечно-вишневый балдахин над обычным средневековым ложем. Точь-в-точь, как в недавнем Надином сне...
Потрескивают в камине сосновые дрова, испуская чарующий аромат. Хвойные веточки свисают с каминной полки. Натоплено так, что воздух в комнате напоминает свежесваренный душистый кисель.
О! Вот они! Ало-желто-зеленые витражи квадратных окошек! Раскрытые внутрь покоев дубовые ставни – ага-ага, створки прижаты к стенам! За желтыми и алыми тюльпанами витражей просматривается черная ажурная решетка! Очень знакомая красота, как я погляжу!
Хвала Синеве Окейсра! И попаданкам-простолюдинкам, оказывается, перепадают в милом клёвом Шуме вещие сны! Или только мне? Потому что я – Легенда?..
Но вот эта картинка мне, Легенде, абсолютно не по вкусу!
Сколько можно лицезреть себя, любимую, в роли покойницы?! Надоело, честное слово! Прямо – до смерти опостылело!..
Занавеси над ложем раздвинуты. Вся в белом лежит вся белая бедная Элиза. Снежный шелк, снежный батист, снежный атлас!
А цветные лучи скользят – мимо да мимо! – не попадая на белизну, от созерцания которой у живой розовощекой Нади начинает щемить сердце.
Так. Надо быть умницей-разумницей! И плевать на всех, кроме себя, ненаглядной! И нагло верить: мое дело в плане ныне покойных проблем – сторона! И все мои дублеры из кино мне лично – по барабану!