Надя – простая девушка. Ей так проще.
Есть цель: защитить ребенка. Есть способ: солгать ему.
И Надя, едва придя в себя, встает с кресла и бредет к малышке.
Наклоняется над ней. Целует в золотистую макушку. Гладит по головке.
Садится на пол. Рядом. Прижимает сгорбившуюся фигурку к себе.
– Маленькая моя, ты ни в чем не виновата! Это я ее убила... – начинает внушать Надя ласковым тоном.
– Нет. Я! – упрямо говорит малышка, не меняя позы, не поднимая головы, не глядя. – Я, наследница рода Рахейру, убила Надю Бью-Снеж, покушавшуюся на смертоубийство Мэ́лси-То́йси и присвоение личности эрль-самии Надежды! Я! Лично.
«В моем мире ей бы нашли психолога. А в этом их Шуме – где их взять-то, психологов! У них даже унитаза нет!» – Надино горло сжимают спазмы. От осознания бессилия перед упрямым ясным сознанием ребенка.
Как внушить малышке, что она не делала того, что сделано?! Или, хотя бы – что она не виновата?! Как? Как воздействовать на шестилетнюю девочку, способную обыграть в шахматы взрослого умного дядюшку?!
Какой ужас! Что делать?!
– Ты не виновата, маленькая! Это – не ты. Это – просто так вышло... – неуверенно лепечет Надя.
Взгляд попаданки падает на Мэлси. Та все еще сидит на полу, раскинув юбки, и горько плачет, но уже немного потише. Хотя бы не на весь замок!
– Вот уж не думала, няшка, что ты так любишь Мэлси... – растерянно шепчет Надя.
Эз-Фара внезапно выпрямляется. На ней – розовая ночная сорочка. Значит, бежала сюда из постели. Но как же она узнала, что тут – беда?!
– Люблю Мэлси?! – голос малышки звучит строго, четко. – Люблю Мэлси?! Да она же – родная мать кольтэ Сэрлиха!
И твердый, почти суровый взор карих глаз Эз-Фары осуждающе впивается в глупую Надю: мол, вечно-то вы ничего не смыслите!
– Я и Мэлси – одной крови! Мы с ней – одна семья! – строго произносит девочка.
И, поднявшись с пола, решительно берет колокольчик и звонит, призывая слуг.
XXXII.
«Мне бы такое не снилось! – мрачно думает Надя. – Такое слишком печально...»
И того, что произошло дальше, Надя тоже не вообразила бы себе – ни наяву, ни во сне! Разве что – переполох.
Переполох после натиска магического хаоса – вещь неизбежная. Даже если говняющий властелин хаоса – подавлен и повержен...
А дальнейшее – нет, Наде такого не сочинить!..
Итак, на звон колокольчика примчалась Эль. Она так и так несла Наде утренний чай с вареньем. Можно сказать, была на подходе.
Увидав распростертую на полу Надю, а рядом – зареванную Мэлси и спокойную на вид маленькую госпожу, Эль поставила поднос с чаем на столик подле ложа, и убежала созывать горничных.
Те примчались, как стайка колибри. Кто одет, кто – не очень. Все – в ярком. Бестолково гомоня, бессмысленно закружились по комнате. Мэлси рявкнула, чтоб не толклись без дела, а велели поварихе нагреть воды, да побольше, а мужикам – натаскать воды в ванну.
Надю-сель обернули тряпкой. Не очень новой, но чистой. Что было довольно глупо. Какой прок пачкать вещи, извините, в говне?!
– Она жива? – усомнилась Эль, оправляя на своих узких бедрах платье мышиного цвета.
– Ух! Не знаю! Сперва помоем! – сердито профыркала Мэлси.
И зыркнула грозным оком на хрупкую девушку-тень, мол, не лезь не в свое дело, и так – тошно!
И та больше не лезла.
Мужики натаскали в ушатах горячей воды для ванны. Девицы накидали в нее розовых лепестков и налили какого-то сока. Для освежения тела.
«Маразм! – подумала Надя. – Зачем покойнице розы?!»
Отмыли, одели. Уложили на ложе. Украсили красивым. Чепец и покрывало – в бантиках. Взяли у Мэлси мелочь – за молчание, на булавки. И – прочь умотали мотовки...
А Надю никто не видел. Она стояла за дверкой с дурацкой крысой. Подглядывала в щелку. Подслушивала шорохи, разговоры.
А Эз-Фара сидела позади Нади, на широкой кровати Мэлси, замотавшись в пестрое одеяло. Сидела тихо-тихо. Молчала. На приставания Нади рявкала: «Потом! Молчите!» – как разгневанный крошка-щенок.
Слуги уходили искать Фай. Потом приходили обратно. Докладывали Мэлси, что «нигде феи нету, потому как нету совсем нигде». Та топала ногами. А потом ушла искать сама.
Когда покои Нади опустели, стало в них тихо-тихо. И Эз-Фара вышла сперва сама. Осмотрелась: точно ли все ушли? А потом разрешила Наде выйти.