И слишком смышленые старички позволили Наде уехать в деревню – с миром...
XL.
Туман в голове...
Запахи навоза и цветущих полевых трав. Ветерок с речки – раздражающе-ласковый в напоминании нежного ветерка, веющего над дивным холмом в Мум-мели-дайре.
Бабушкины настойчивые попытки раскормить внучку до размеров телочки Глашки.
Какие-то юные воздыхатели с загоревшими лицами и обнаженными волосатыми торсами, часами торчащие у Надиной калитки. С цигарками и семечками в зубах.
Ехидные девчонки в продувных сарафанчиках, шипящие друг дружке так, чтобы ненавистная соперница услыхала: «Ведьма, поди, Надька-то эта! Всю деревню приворожила!.. Парни-то за ней табуном так и ходят! А она – хоть бы хны! И не глядит!.. Назло, значит, приворожила-то! Чтобы другим ни единого не досталось! Ведьмы они завсегда так: влюбят, а самим – и не надо!..»
Тошно тут, с бредом здешним. Тоска-а!..
Вскоре Надя почти перестала замечать кого-либо из людей, кроме родной бабушки. А то, что слышала ненароком – ее не трогало. Одна лишь напрасная жажда любви не давала бедняжке покоя – ни наяву, ни во сне. Увидеть бы Сэйри!
Нехотя помогая бабушке по хозяйству, девушка случайно обнаружила в чулане огромную картонную коробку от холодильника, набитую книгами.
Книги в толстых кожаных обложках с оттисненными на них золотыми и красными буквами таили в себе странности. Например, «итти» вместо «идти»; мягкий знак с лишней черточкой – как надгробие с крестом; и твердый знак на конце слов...
Задумчиво глядя на «ять» – якобы сородича мягкого знака, а звучащего – как «е», Надя всерьез задумалась о туманности наших представлений о жизни.
В мире всё на всё похоже. Однако, это не более, чем самообман ненаблюдательных. В каждой черточке – иные миры, в каждом звуке – новые тайны...
Эти старые книги явились Наде памяткой весьма смутно представляемых ею времен. Какая-то случайная ассоциация по коду «утрачено» вызвала Надино сознание из полузабытья. Девушка принялась читать. Упоенно!
За лето в Поварне Надя прочла в десятки раз больше книг, чем за все годы школы.
Сотовый лежал в ящике шкафа, чтобы ценность мобильного века не сбил сдуру молодой петух, постоянно влетающий в окошко. Надя вспоминала о телефоне лишь по нужде: сообщить родителям перед сном, что она, блудная дочка, – в полном порядке.
О друзьях из соц-сетей Надя совсем позабыла. А они – позабыли о ней.
Однажды бабушка, принесшая внучке в постельку оладьев с медом и кружку парного молока, застала Надю рыдающей.
Девушка сидела на узкой кроватке, прижавшись спиной к блеклому коврику с изображением леса Шишкина и мишек Савицкого.
На коленях у Нади лежал раскрытый сборничек Ахматовой. «Вечеръ», 1912. Сквозь очки бабушка ловко выхватила кусочек стиха: «Умер вчера сероглазый король» – и нахмурилась.
– Да, Господи помилуй, деточка! – сочувственно заурчала бабушка. – Да, глядит-ко, и ты, дурёна, в мать свою уродилася! И та, тож вот, по молодости-то, всё пустяковинами сокрушалася! Нешто стишки эдакое да преважное, штобы от их горюшко перенимать-то?!
Надя зарыдала еще горше – ей вспомнилась миляга Мэлси.
– Бабуль! – всхлипнула бедняжка, утирая слезы пестрым платочком, подсунутым ей старушкой. – Ты ведь телевизор смотришь! Мать мою филологом вырастила. Учителем! Интеллигенткой! И сама ведь знаешь, как правильно говорить надо! Почему же упорно по-деревенски бубнишь? Зачем, бабуль?!
Обвисшие морщинистые щечки развело лукавой улыбкой.
– А по привычке! – с вызовом выпалила старушка весело. – И для интересу, окромя того! Охота послухать, как яйца мои дряхлую куру учить уму-разуму станут!
Надя слегка устыдилась, вспомнив няшку Эз-Фару.
Там, в Шуме, ученая малышка-правительница безмерно любит свою бабушку-простушку, хотя та, всю жизнь прожив при господах, упорно коверкает язык. Вероятно, тоже – по привычке и «из интересу».
А она, Надя-возвращенка, сама бездумно брякающая уродливые словечки, раздражавшие слух Сэйри в Шуме, – она нагло упрекает бабулю за деревенский язык! Унижает единокровную!
Примирительно расцеловав старушку, Надя продолжила чтение.
Ахматова и мучала, и утешала разбитое сердце – одновременно. Внеземная красота стонущих горечью фраз настораживала, томила. Заставляла ярко припоминать шумскую березовую рощу.
У Нади возникло ощущение: серебристая русалка Анна тоже была попаданкой! И, скорее всего, не уходившая от нас временами – куда-то туда, а, напротив, единожды пришедшая откуда-то из Зазеркалья – к нам, в Земную Реальность.