— Мы так будем до утра идти, — возмущался Сергей К, — давайте хотя бы перебежками будем передвигаться.
Все согласились и сначала ускорили шаг, а потом и побежали. Первый раз бежали мы довольно долго, пока не выбились из сил и решили сесть на траву передохнуть.
— Я натёр себе ноги, поэтому двигаться дальше не могу, — сказал Олег, как обычно, без капли серьёзности.
— Оставайся здесь и заночуй у бабушки, которая тебе так мило улыбалась, — предложил я ему.
Все рассмеялись.
— А я говорил тебе, надевай носки. Кто же носит обувь на босую ногу? — сказал его брат Сергей К.
Просидели мы так около тридцати минут. Затем поднялись и пошли дальше. Олег снял кроссовки и пошёл босиком, но надолго его не хватило — он надел их обратно. Проходя мимо кукурузного поля, Олег и Сергей сорвали несколько початков и попытались их погрызть, угостив всех желающих при этом. Я попробовал и сразу же выплюнул всё на землю.
— Какая гадость! Как вы это едите?! — отплёвывался я.
— А мне нравится, — ответил Олег, жуя и хрустя кукурузными зёрнами.
Уже была поздняя ночь, когда с главной дороги мы вышли на трассу, вдоль которой горели фонари и быстро пролетали машины. Там был указатель — «Брюссель 20 км». Простояв там какое-то время, мы перевели дыхание и побежали дальше, практически не разговаривая друг с другом от усталости и сильного желания спать. По пути мы всё также останавливались, переводили дыхание, шли, затем бежали, опять шли, пока не увидели город на горизонте. К большому счастью, тот район, где проживали ребята, находился на окраине Брюсселя, как раз на той окраине, к которой мы постепенно приближались, практически выбившись из сил. Ровно в три часа ночи, или утра, мы просто ввалились к ним в квартиру, попили чай и попадали спать кто где.
В середине лета ко мне в гости на две недели приезжали родители, мы с ними чудесно провели время. Поэтому мысли о переезде меня посещали крайне редко. Но дни становились всё короче, а ночи — длиннее. Осень постепенно набирала свои обороты, увеличивалось количество осадков, листва уже повсюду меняла свою окраску. Движение замедлялось, и в такие моменты непроизвольно одолевает «Nostalgie» (ностальгия) и, соответственно, мысли о переменах приходят быстрее, чем хотелось бы. Я сразу вспомнил про Володю Завхоза, давненько ничего не слышал о нём.
Глава 29. Богдан и марокканцы
Придя домой и дождавшись Юрия К с работы, я попросил его связаться с Вовой, так как знал, что они общаются и поддерживают связь. Я подозреваю, что у Юры К тоже были на него планы, в перспективе, конечно, так как поддерживать «дружеские» отношения с таким человеком, как Вова Завхоз, без личной на то выгоды мало кто изъявил бы желание, но ради дела — почему бы и нет. В это время Володи в Бельгии не оказалось, но спустя несколько дней он зашёл к нам и попал, как обычно, на ужин. В этот раз Вова Завхоз пришёл не один, а с Богданом, молодым человеком моего возраста, с которым мы подружились ещё в лагере примерно за месяц до того, как я съехал из Пети Шато. Юра К его тоже очень хорошо знал. Хотя Богдан и числился в Пети Шато, но бо́льшую часть времени проживал у своих друзей в Голландии. Поэтому последний раз мы виделись с ним ещё на моей старой квартире. Увидев меня, он, как всегда, расплылся в откровенно-дружественной улыбке. Богдан был примерно моего роста, красивый блондин с голубыми глазами и с чертами лица без изъянов, на котором выделялись белые ровные зубы. Его блондинистые волосы как сзади, так и спереди, немного завивались, от чего казались твёрдыми и густыми. У Богдана было стройное, склонное к худобе тело, но худым его сложно было назвать, скорее что-то среднее между худым и средним. Парень обладал хорошим чувством юмора и такта, немного с хитрецой, но всегда знающий, как, с кем и о чём говорить, а также как правильно вести себя в различных жизненных ситуациях. Мне кажется, что основная часть молодёжи в постсоветских странах, прошедшая через девяностые, всё же умела вести себя подобающе и отвечать за свои слова и поступки. Какие-никакие, но всё же школа жизни, воспитание и дисциплина были. И воспитывались все эти качества не сидя за партой и не в домашних условиях, а больше в уличных передрягах и различных дворовых ситуациях, что было немаловажно. Поэтому с Богданом мы быстро нашли общий язык, или же мы просто-напросто говорили на одном языке. Он практически всегда улыбался, и делал это, как мне казалось, по двум причинам: во-первых, он часто был обкуренный, а во-вторых, имея уже какой-никакой жизненный опыт, смотрел на всё по-философски или же сквозь пальцы, но это тоже был спорный вопрос. Всё же первая причина была более актуальной. Ещё он был очень красноречив, мыслил быстро и разговаривал чётко и внятно. И если не видеть его (к моему большому сожалению) значительного изъяна, то никогда не скажешь, глядя и общаясь с ним, что этот молодой, красивый, здравомыслящий человек имеет лёгкую форму ДЦП, которая, не скажу что сильно (в силу привычки), но всё же тревожила и порой угнетала, но он старался не показывать этого, всячески избегая разговоров на эту тему. В лагере Богдану с его нуждами помогали соцработники, а когда он жил в Голландии, там за ним присматривали его дворовые друзья, которые привыкли к нему ещё с детства. Меня же, когда он просил помочь ему подстричь ногти или завязать шнурки, непроизвольно воротило от подобного рода просьб, поэтому я ему отвечал, что вижу перед собой абсолютно полноценного человека, и если возьмусь выполнять его просьбы, то наша дружба сразу же закончится. Я говорил ему, что буду ощущать себя как прислуга, а не как друг, тем более что в лагере есть кому помочь. Богдан с одобрение и без малейшего осуждения относился к моему мнению — и мы с ним всегда оставались хорошими друзьями. Ему просто приходилось делать всё одной сильной, правой рукой, так как левая была немного согнута в локте и практически атрофирована, худа и очень слабо развита, а запястье, как будто бы сломанное, было загнуто внутрь. Примерно то же самое было и с его левой ногой, на которую он сильно хромал.