Я вкратце поделился с ними всей историей и сказал, что могу их познакомить, при этом взяв с Андрея и Гоги обещание, что они не будут их скручивать и тащить к тёте, или Бабуле, как называл её Андрей. Они переглянулись (во взгляде читалось, что именно так они и собирались поступить), но согласились. Мы договорились встретиться завтра в десять утра у ворот лагеря. Утром я встретил ребят, как обычно, за завтраком. Рассказав им мою вчерашнюю историю, они долго смеялись и говорили:
— Ну и тётя Валя! Но мы её не осуждаем, у неё в голове всегда не пойми что, — всё также смеясь, добавил Сева.
И, конечно же, согласились выйти и поговорить с моими новыми знакомыми, которые ровно в десять уже стояли у ворот Пети Шато. Стас и Сева им всё рассказали до мельчайших подробностей. Андрей и Гоги слушали очень внимательно, не перебивая.
— На что она вообще рассчитывала, продавая свою квартиру? — спросил Андрей.
— Вот пойди и спроси её об этом! — сказал Стас, — мы её долго отговаривали, но безрезультатно.
— Вы не заметили, что у неё не всё в порядке с головой? — спросил Сева.
— Мне именно так и показалось! — согласился Андрей.
Гоги молча слушал, а потом заявил:
— Мне показалось, что она очень любит выпить.
— Ещё как, — подтвердил Стас.
— Что же теперь делать? Ведь мы же пообещали этой вашей тёте Вале, что приведём вас к ней, и деньги она дала уже… а мы их пропили… — сказал Гоги, жестикулируя при этом своими большими руками. Все на мгновение замолчали.
— Кстати! — сказал резко Стас, — я вчера вечером ходил в переговорку (переговорный пункт) и говорил со своей одноклассницей, которая сказала, что ей звонил пьяный или обкуренный Паша (сын тёти Вали) из Франции, сказал что он уже в Париже, и, как обычно, всё у него супер!
— Вот и отлично! Давайте я к ней схожу, — предложил я, — точнее мы с Андреем и Гоги. Вы скажете тёте Вале, что познакомились со мной, а я в свою очередь скажу, что знал Стаса и Севу, которые были в лагере, но уже уехали. Вы, я так понимаю, уже не собираетесь с ней встречаться?
— Правильно понимаешь. Она также, если не от нас, то от знакомых узнает, что её сын в Париже, и захочет нас во Францию потащить, а мы определённо туда ехать не хотим, у нас уже другие планы. Да и вообще не хотим с ней иметь никаких дел, — улыбался Сева.
— Также скажу вашей тёте Вале, — продолжил я, — что знал Пашу и слышал от наших общих знакомых, что он сейчас где-то во Франции, а вот где точно — никто не знает. Ведь мы же и в самом деле не знаем, где он именно, не так ли? Получается, что и вы свою сотку отработали, найдя меня, и пацаны (Стас и Сева) уже не при делах, так как информация о сыне, какая-никакая, но всё же получена.
— Я согласен, хорошая идея, — облегчённо выдохнул Стас, — тем более что мы с Севой и так собирались валить.
— Куда же?! — поинтересовался я.
— В Швейцарию, — ответил Стас, — там «сдадимся» и всё разведаем. Да и вообще, хочется везде поездить… посмотреть… Только уже без тёти Вали, — всё также улыбаясь, сказал Стас.
— Не хочешь с нами? — спросил у меня Сева.
— Нет, — ответил я, не думая, — надо здесь до конца отбыть, а там видно будет.
Мне стало сразу грустно, ведь последние дней десять мы проводили много времени вместе. Строили планы на будущее, гуляли, работали. На днях нас попросили разрушить внутренние стены старого здания, находящегося на территории лагеря; и после небольшой оплаты за нашу работу мы пошли в бар, затем на улицу Красных фонарей… тратить то, что заработали.
После нашего взаимного решения мы с Андреем и Гоги сели в трамвай и поехали к тёте Вале, не забыв перед этим купить бутылку водки, так как без неё, как сказал Гоги, лучше к ней не приходить. Мы подъехали в один не очень привлекательный район, который находился возле железнодорожного вокзала Brussels Midi. Весь район был густо населён беженцами и переселенцами из стран Арабского мира. Атмосфера в воздухе веяла неприятная, скованная, тяжёлая. Дома и дороги вокруг были разбитые и изношенные. По улицам ходили мужчины в длинных одеждах типа кафтан, а также женщины, покрытые паранджой. Пока мы шли, я смотрел на агитационные плакаты, которые висели на каждом столбе, вероятно, перед местными выборами. На плакатах были фотографии таких же выходцев из стран Ближнего Востока. Ну всё… хана Европе! Если уж эти, со своими традициями, религией и жизненными устоями (не европейскими) придут к власти, то ничего Хорошего, Свободного, Светлого и Созидательного уж точно не будет сделано. Мы подошли к отелю, который находился в пяти минутах ходьбы от трамвайной остановки. Зайдя в отель не первой свежести, мы поднялись на второй этаж и постучали в дверь. Никто не открывал; постучали ещё и ещё раз. Гоги сказал, что она скорей всего пьяная спит, надо продолжать стучать. Через несколько минут дверь открылась и мы зашли в тёмную душную комнату, наполненную запахом перегара, сигаретного дыма и сырого лука, который лежал разрезанный пополам на тумбочке возле кровати. Я подошёл, открыл шторы и распахнул окно. Обернувшись, увидел перед собой старую озлобленную женщину (лет пятидесяти), но из-за её внешнего вида она выглядела гораздо старше: морщинистое угнетённое лицо, седые распущенные волосы, висевшие на плечах, покрывая старомодный, коричневый, пуховый платок, чёрная кофта и длинная чёрная юбка. Она посмотрела на меня недобрым взглядом и сказала: