— Можно было не открывать окно. Ну да ладно.
Я хотел было сразу возразить, что, мол, здесь дышать невозможно. Но не стал. На полу лежали пустые бутылки и окурки сигарет. Вся картина была на лицо. Определённо по ней сразу можно было сказать, что никакого горя у неё нет, она была простой алкоголичкой, разыгрывающей спектакль любви к своему единственному сыну, а остальные, или не замечая этого, или делая вид, что ей верят, пытались на ней только поживиться. Она была озлоблена абсолютно на всех по отдельности и на весь мир в целом. Гоги вёл с ней беседу, как самый старший, сразу же предложив ей выпить — тётя Валя, к слову, не отказалась. Андрей ничего не говорил, просто стоял и смотрел в окно. Рассказав ей всё, что мы и планировали, она задумалась и начала ходить по комнате взад и вперёд, при этом причитая:
— Что же делать? Что же делать?
— А делать тут особо и нечего, — сказал я, — адрес вашего сына во Франции никто не знает. Поэтому ехать вам туда не стоит. Да… И вот ещё что… Вы точно уверены, что ваш сын хочет вас видеть? — спросил я её.
Тётя Валя злобно посмотрела на меня, села на край кровати, обхватила голову руками и попыталась заплакать, но у неё это не получилось.
— Всё! — резко сказала она, встав с кровати, — уходите! Все!
Никто задерживаться там не хотел, мы встали и ушли. Жалко мне её не было, от таких людей, которые ненавидят всё вокруг, которые винят всех в своих неудачах, уйдёт не только сын, но и вся домашняя утварь, что в принципе и произошло, ведь квартиру-то она продала и осталась ни с чем. Гоги, как человек уже немолодой и сентиментальный, шёл в расстроенных чувствах из-за всего произошедшего. Андрей был навеселе, говоря при этом:
— Так и надо «бабке». Сына, наверное, довела до такого состояния, что он сбежал, и правильно сделал и вряд ли когда-нибудь вернётся.
— Да, — но всё равно жаль, — подняв вверх большую ладонь, сказал Гоги. Он был невероятно огорчён.
— Гоги, слушай! — сказал я неожиданно, — если хочешь, пойди сейчас и поговори с ней, — предложи ей сдаться, объяснив в двух словах всю процедуру. Отведи в центр по приёму беженцев. Её точно в лагерь определят или ещё в какую-то богадельню, вот и будет бабушка под присмотром. Думаю, она тебе ещё сотню баксов даст за это, а ты их домой пошлёшь детям! Как тебе такая идея?
— Отлично! — сказал он, повеселев, — так и сделаю!
Гоги тут же развернулся и пошёл обратно к тёте Вале, а мы с Андреем решили пройтись пешком и зайти по дороге в магазин, чтобы купить отменного бельгийского пива и пойти в ближайший парк.
Расставания всегда были негативной стороной лагеря. Позже я стал понимать Сашу Электрика, и почему он сидит у себя в кабинке и ни с кем не общается. После этого разговора, Стас и Сева пробыли в лагере ещё дня два. Ранним утром я провёл ребят до железнодорожного вокзала, откуда они и уехали в Швейцарию. При выходе из вокзала, когда автоматические двери закрылись за моей спиной, я остановился на уже знакомом мне месте, вспомнив, быть может, не очень примечательную, но на мой взгляд интересную историю, произошедшую с нами тремя несколько дней назад. Прогуливаясь как-то вечером по улице Красных фонарей без копейки в кармане, мы остановились возле одного окна, в конце слабо освещённой улицы, куда обычно уже мало кто доходил. Окно было завешено шторой, свет горел очень тускло и на первый взгляд можно было подумать, что это простое окно жилого дома. В момент, когда мы прикуривали наши по пути настрелянные сигареты, дверь возле окна открылась и оттуда вышел мужчина средних лет, полного телосложения, невысокого роста.
Увидев, что мы прикуриваем, он достал сигарету, подошёл к нам и сказал:
— Dobry wieczór.
— Мы не говорим по-польски, — сказал я.
— А! Хорошо. Тогда давайте говорить по-русски, товарищи! — сказал он шутливо с польским акцентом.