— Вот от меня бухло, думаю, на всех хватит, распоряжайся им, как посчитаешь нужным. Я в этой попойке принимать участия не буду, — сказал Яврюха, развернулся и вышел из комнаты.
Этим же вечером Вартан угощал не только нашу комнату Лёхиным пойлом, но и ещё две соседние.
Каждые наши посиделки с Петей Киевским, Лёхой и мной, соответственно, не приносили ни Лёхе, ни мне особого удовольствия, так как у Пети и копейку днём с огнём не сыщешь, не говоря уже о том, чтобы провести вечер в приличном, приятном для глаза месте. Поэтому мы частенько пытались избавиться от Пети, который, как липучка, приставал и ходил за нами по пятам, а когда разговор заходил о том, чтобы купить что-нибудь на троих, Петя залезал в карман, выковыривая оттуда копейки, при этом делал кислое лицо и говорил:
— Это всё, что есть!
Лёха же был справедлив в плане расточительства, к тому же он, как и я, предпочитал выпить немного, но в красивом эстетичном месте. Мы могли с ним сесть в дорогом ресторане на террасе, на площади Гранд Плас, и пить дорогое пиво под музыку Шопена и Бетховена, наблюдая при этом за световым шоу. Он не любил скупиться, особенно если видел, что и его собеседник тоже тратится и не сожалеет об этом. Практически всегда во время наших прогулок по Брюсселю Яврюха совмещал приятное с полезным и заходил в несколько ресторанов подряд, узнавая не нужен ли им работник. Он был готов на любую работу. Чувствовалось, что деньги ему уж очень были нужны в этот период. Время от времени Лёха подворовывал, но вором его сложно было назвать. Он не ходил и не воровал на постоянной основе, как многие в лагере, и это не было его основным заработком, второстепенным — да.
Он мог взять то, что плохо лежит, и то, что никем не охраняется. Также он мог зайти в магазин, обязательно фирменный и дорогой, и переобуться или переодеться, оставив при этом свои старые, в меру заношенные вещи в магазине. Другими словами, у Лёхи не было правил, не было рамок приличия, и совести, скажем так, тоже не было. Такому человеку легко живётся, если, конечно, не брать во внимание его амбиции. Идеи и планы у него были Наполеоновские, только непродуманные до конца. Отчего он и страдал. Он был генератором идей, которыми порой делился со мной, и с нетерпением ждал моего одобрения или опровержения. В основном все его идеи носили криминальный характер, но не критический. Во многих из своих афёр, которые приходили ему в голову, ему нужно было несколько человек, и Яврюха первым делом обращался ко мне, ища поддержки и моего участия. Но что не моё — то не моё. Я всегда умел сказать «нет» там, где нужно. Одним словом, мы с ним подружились. Он с полуслова понимал меня, а я его.
Такого свободолюбия, интереса к жизни и независимости я ещё не встречал! Лёха очень хорошо знал всю систему Европы: знал, как они пошагово принимают решения, как они реагируют на нарушения закона; знал, что сказать и чего не говорить. Знал все уловки и абсолютно всё о Женевской конвенции и законах о беженцах. Он знал всё о человеческих правах в Европе, что нам положено, а что — нет. Лёха был очень любознательным, быстро учился всему новому и также быстро въезжал в любую тему, и если его что-то интересовало, он всегда задавал правильные вопросы, выпытывая всё до последнего.
К тому же его проницательности можно было позавидовать: он смотрел своими маленькими хитрыми глазками прямо в глаза, при этом быстро фильтруя ситуацию, определяя, с кем и как нужно разговаривать. Он был абсолютно бесконфликтным человеком, если и назревала напряжённая обстановка, он всегда умел обойти её или свести на нет. Время от времени он приносил в лагерь на продажу дорогие, хорошие вещи: часы, кулончики, браслеты, зажигалки, швейцарские ножи. Иногда я брал у него какую-то вещицу и относил к Аркадию в ресторан, она уходила на «ура», люди там знали толк и цену хорошим вещам. Ну и я, соответственно, немного зарабатывал на этом. Лёха говорил, что надолго в Брюсселе не задержится, а также, что во Франции его разыскивают как власти, так и местные бандиты — за какое-то совместное дело, которое они с бандитами провернули, но, по его словам, потом те же бандиты и сдали его властям. Лёха никогда не рассказывал об этом деле до конца. Но очень просил меня незамедлительно с ним связаться, если его имя и фамилию будут называть по громкоговорителю (так всегда делали секьюрити у ворот в Пети Шато, если приходили друзья или недруги и просили позвать к выходу), а его в это время не будет в лагере, или он попросту не услышит (у него были небольшие проблемы со слухом). Однажды, когда мы сидели вдвоём на фонтане и пили пиво, он приблизился практически вплотную и, смотря пристально мне в глаза, сказал: