Свидетельство о смерти назвало причиной «мультиформную глиобластому 4 степени». Оно ничего не говорило о том, что вместе с угасанием синаптических связей исчезала личность, женщина, которая танцевала по кухне под джаз Дэйва Брубека, обожала вишневое мороженое и всегда спорила с Августом о квантовой запутанности с такой страстью, что это граничило с флиртом.
Биологические и юридические факты не упоминали, что мир только что лишился исключительного разума, который мог разгадать кроссворд New York Times за пять минут и написать блестящую статью о консолидации памяти во сне.
И конечно, нигде не было отмечено, что в момент смерти Ирэн Вайс, в уме её мужа зародилась идея, которая однажды изменит само понятие жизни, смерти и сознания.
Квартира встретила Августа безжалостной тишиной. Он повесил пальто в прихожей, машинально избегая взгляда на вешалку, где всё ещё висел шелковый шарф Ирэн — синий, с абстрактными узорами, напоминающими нейронные сети. Она купила его на последней конференции в Киото, когда болезнь ещё только начиналась, и они верили, что это просто временное препятствие.
Август прошел в гостиную и упал в кресло, не включая свет. Городские огни за окном создавали призрачное освещение — достаточное, чтобы видеть силуэты предметов, но недостаточное, чтобы заметить отсутствие Ирэн.
Он потянулся к прикроватному столику и взял планшет — жест, ставший рефлексом за последние месяцы. Все медицинские данные Ирэн были здесь — история болезни, результаты анализов, снимки МРТ, показывающие ненасытную опухоль, постепенно поглощающую её мозг. Он пролистывал файлы, словно надеясь найти что-то упущенное, какой-то отчет, который мог бы всё изменить.
Среди медицинских документов был особый раздел — экспериментальный проект, который они с Ирэн начали, когда диагноз стал очевиден. Ирэн настояла на том, чтобы стать собственным исследовательским проектом, фиксируя изменения в своем сознании по мере прогрессирования болезни.
Они называли это «Проект Персефона» — в честь греческой богини, циклически путешествующей между миром живых и подземным царством. Ирэн ежедневно записывала когнитивные тесты, ответы на стандартизированные вопросы, аудиодневники. К этому добавлялись регулярные сканирования мозга, электроэнцефалограммы, анализы спинномозговой жидкости.
Август открыл последнюю запись — датированную тремя днями ранее, когда Ирэн еще могла говорить без значительных усилий. Её голос, все еще звучный и ясный, заполнил пустую квартиру:
«Проект Персефона, день 247. Испытуемая Ирэн Вайс. Субъективная оценка когнитивного состояния: шесть из десяти. Отмечаю повышенную трудность с воспоминанием недавних событий. Долгосрочная память остается относительно интактной. Сегодня три раза забыла слово 'инкапсуляция' в разговоре с Августом о его новом проекте. Раздражающе, учитывая, что я использовала это понятие тысячи раз».
Пауза, легкий смешок.
«Я начинаю замечать странный феномен — словно моя личность сжимается, концентрируется вокруг наиболее существенных элементов. Менее важные аспекты — мелкие привычки, незначительные воспоминания — исчезают первыми. Если представить сознание как город, то окраины уже погружены во тьму, но центр всё ещё ярко освещен. Интересно, что останется последним, когда погаснут все огни?»
Август остановил запись, не в силах слушать дальше. Её голос, такой знакомый, и в то же время уже недоступный, разрывал его изнутри. Он отложил планшет и уставился в темноту перед собой.
Город за окном продолжал жить — потоки автомобилей, снующие пешеходы, свет в окнах небоскребов. Абсурдно, что всё это продолжалось, когда Ирэн больше не было. Словно вселенная не заметила, что потеряла один из своих самых блестящих умов.
Но что, если есть способ не позволить этому уму исчезнуть полностью?
Август внезапно выпрямился в кресле. Мысль, зародившаяся у постели умирающей Ирэн, теперь кристаллизовалась в его сознании с поразительной ясностью.
Что, если Ирэн была права насчет природы сознания? Что, если оно действительно представляет собой просто информацию — невероятно сложную, но теоретически воспроизводимую?
Мужчина включил свет и подошел к рабочему столу в углу гостиной. Здесь они оба работали над своими исследованиями — она над проблемами консолидации памяти, он над интерфейсами между живым мозгом и компьютерными системами. Их совместное рабочее пространство, где они часто спорили и совершали прорывы за чашкой крепкого эспрессо.