Обрывок телефонного разговора:
— ... Танюш, а в этот свой «закуточек» ты еще ходишь?
— Пока... И каждый раз мой благоверный потом ворчит. Нечего, говорит, хватит... на здоровье будущего ребенка отразиться может.
— И правильно.
— Да. Если б не жалко было Коринну. Кроме меня у нее и близкого-то никого нет. Конечно, тебе она кажется странной, но... И стул мой опустеет, и она обидится... А обижать ее ох как не хочется. Вот ты не веришь, а она очень даже многое может. Как вспомню ее глазищи, когда она в ударе, — мороз по коже. В общем, как быть — не знаю.
— Слушай, а если ей взамен тебя кого-нибудь подсунуть?
— Кого? Надо же, чтоб человек вписался.
— Ну, подумай!
— Кого-нибудь из натур чувствительных, романтичных...
— Постой-ка, Танюша, а у вас в конторе бродит один такой... не от мира сего.
— Ты о ком?
— Ну, этот... у экономистов... вечно взъерошенный, вспомни.
— А-а... Найденов. Имя забыла. Кстати, что-то его давно не видно. Может, заболел? Или уволился? И, потом, как ему сказать? Не брякнешь же с ходу — так, мол, и так. И с Коринной согласовать надо. Ладно, подумаю. Телефон его в «кадрах» спрошу. Может быть, может быть...
Я ничего не имею против того, чтобы иногда поболеть. Но не так же сильно, и не на стыке месяцев, когда шеф без меня, как без рук... то есть без языка... Кто там на телефоне дежурит сейчас?
Декабрь сеет за стеклами снежную пыль.
В комнате сумрачно. От огромных окон, иногда кажущихся дурацкими до нелепости, иногда мнящихся единственной отрадой, но всегда изумляющих гостей, тянет холодом — хоть заклеивай все щели, хоть оставь сквозняки в покое.
Опять знобит. Надо бы вскипятить чаю. Но выбраться из теплой постели?..
Вот и приходится жалеть, что нет рядом людей, обязанных в силу родственных уз ухаживать за больным. Мама бы сейчас малинкой напоила, пирожков с капустой испекла, полный бокал бульона подала — прозрачного, с кубиком морковки на дне и листиком укропа среди масляных бляшек. Размечтался... Прислали ведь тебе, оболтусу, малину. А ты? Слопал ее между делом, при полном здравии. Теперь соси лапу. А про маму сейчас лучше не вспоминать. Сразу набегают мысли об обмане, о том, что слабак ты и свинья. И настроение, давно паршивенькое, падает все ниже и ниже.
Но, если по-честному, жаловаться на заброшенность нечего. Веруня заходит. Суп — необходимую больному жидкую пищу — приносит. И чего ж тебе надобно, старче? Пирожков? Так добавь капельку внимания, поблагодари Веруню с улыбкой, и не только пироги — рыба фаршированная с усами из петрушки на табуретке возле кровати очутится. Но уж нет! Супчик, почти ничего не стоящий, перенесем. А за остальное, за излишества, придется снова зависимостью расплачиваться.
Кроме согласия съедать тарелку супа, уступкой Веруниной заботливости стало временное переселение Тобика с лоскутного коврика у моего окна в соседский коридор. Тобик — один на две квартиры. Пока я болею, его там кормят и выгуливают.
Пудель считается Веруниным, потому что дарили его ей. Но обитает он обычно у меня — черная Тобкина волосня слишком заметна на бежевой обивке тети-Тасиной мягкой мебели, и вообще, у нее аллергия на животных.
А мне — что? Сам себе хозяин. И потом: я с детства мечтал о собственной собаке. Но мама на любые попытки познакомить ее с приблудными щенками, высовывающими мордашки из-за пазухи, не глядя на наши умильные физиономии и не желая слушать никаких доводов, коротко отрубала: «Только через мой труп!». А позже Лера капризно морщилась: «Фи!» и подкрепляла недовольство упреком: «Тебе скучно? Тебе меня мало?». А я с детства мечтал о собственной собаке...
Когда вернулся после развода в опустевшую комнату, трахнул кулаком по стене так, что потом с месяц кости ломило, и проскрипел: «Ну и пусть! Ну и ладно! Собаку себе заведу! Вот!». Но подумал: одному жить с собакой тоже хорошего мало. Даже в горы на два дня не уедешь, не то, что в отпуск. А о собачьих пансионатах, или как их там еще назвать, где уход был бы временный обеспечен им, осиротевшим, в нашем районе пока не слышно. И когда Веруне подарили крошечного лопоухого королевского пуделя, все сошлось как нельзя лучше: собаку я обрел почти свою, а ответственность за ее прививки и содержание в мое отсутствие поделил с соседями.
Я завернулся в одеяло с головой и стал приказывать себе думать только о веселом и хорошем. Но все время скатывался к жалости: бедный я, несчастный, никому не нужный... В голове возникли мелодии фольклорных причитаний. Вклинилась мысль о Веруне и ее матушке с их супчиками. Эти образы я выпихнул за скобки.