— Хорошо, — кивнула она, но свечу не взяла, и мне пришлось шагнуть в комнату, держа ее перед собой.
Вошел и замер, очухиваясь несколько секунд, — настолько необычным был интерьер, настолько жесткими оказались взгляды, обращенные ко мне.
Коринна подтолкнула меня к одному из свободных стульев. Потом уже, посчитав по часовой стрелке от хозяйки, я понял, что занимаю место №7. Но это потом...
— Артем, — представила она меня, — домашний философ.
Не знаю, отразилось ли удивление от выданной характеристики на моем лице. Я приподнялся и неуклюже раскланялся. Как клоун после антраша. Сел. Свечка, зажатая в кулаке, мешала. И я поставил ее перед собой. Тем более что их, самых разных, было на столе столько же, сколько человек за ним. Но горела свеча лишь около Коринны. Черная и странно изогнутая. Платье на ней тоже было черным, с блестками. И черная, ровно подрезанная челка опускалась почти до бровей. Все смотрели на нее, и она коснулась взглядом каждого, встала, выключила торшер, взяла свою свечу, обошла стол, и язычки пламени взвились над ним. Протянула руку с огнем к чаше возле прозрачного шара посередине, и оттуда закурился горьковатый дымок. Ее плавные движения были наполнены особым смыслом, наверное, понятным всем, кроме меня. Но вопросы задавать — неуместно, все сосредоточенно смотрели на свои огоньки — минуту? Или пять? А я поглядывал и на свечу, которая, понемногу оплывала, действительно, источая смолистый дух, и на соседей, чтобы не попасть впросак, не выбиться из принципа: «делай как все».
Коринна еще раз нагнулась над столом, отвела в сторону шар — хрустальный? — который торчал на пружинистой ножке. И в ритме с его качанием произнесла слова: «Хроно-синкластическая инфандибула...». Люди подхватили их шепотом, повторив, прошелестев еще несколько раз. Я, как все, стал глядеть на шар-маятник. Был ли там огонек в начале? Не обратил внимания. Но сейчас отчетливо что-то светилось, вспыхивало в самом центре, притягивая взоры. Коринна заговорила. Из ее речи я понял только то, что она к кому-то обращалась и кому-то отвечала — по интонациям. Смысла же было не больше, чем в начальных словах. По-моему, ноль. Появилось ощущение, что я проваливаюсь в бездонный колодец. Было душно. Захотелось глотнуть свежего воздуха... Меня спасла картинка, выплывшая из тайников памяти.
Искры в хрустальной глубине затуманивались от дымка над чашей — я вспомнил кафе, цветомузыку за сигаретным смогом и Лерины золотистые глаза. Словно отгородился от завораживающего голоса. Огляделся. Тени от свечей, дымка, шара сплетались, двигались по стенам и потолку, рыбки в просторном аквариуме поблескивали в фонтанчике воздушных пузырьков. Действо продолжалось. Где же окно? Я вспомнил свое, втиснутое в комнату. Скосил глаза, как при недозволенных играх на рабочем компе. Пришлось все же немного повернуться, стараясь не привлекать к себе внимания. За легким тюлем вместо стекла был витраж. Какие-то круги, кресты, многоугольники, нарисованные, вероятно, цветным лаком... А с улицы бил в окно свет неонового фонаря. Так вот почему тени на потолке кажутся подцвеченными! Не квартира, а ларец с секретом... Я осторожно поглядывал на хозяйку с отрешенным лицом. И что-то мне в нем почудилось знакомое. Видел я уже эти губы — почти без изгиба, верхняя и нижняя — две одинаковых дуги. Теперь мне и голос стал казаться знакомым издавна. Что за наваждение? Наступила тишина.
Коротко остриженная девушка слева от меня спросила Коринну:
— Так, когда же контакт станет реальностью?
В тоне ее было царапающее несогласие, даже — вызов. Коринна промолчала. Ответил мужчина, сидящий справа от нее:
— Помни о необходимости терпения.
Он повернулся ко мне затылком и блеснула лысинка на темени, точно тонзура доминиканского монаха. Я поежился.
— Всем нам нужно об этом помнить, — пробормотал второй мужчина, довольно крупный, во фланелевой синеклетчатой рубашке. Сначала я уперся взглядом в прореху на выпуклом животике с выглядывавшей майкой — пуговица в этом месте отсутствовала. Могла и только что отлететь, а, может, жены нет, как у меня, и обиходить мужика некому. Потом я перевел взгляд на лицо. Что-то, практически неуловимо, мне показалось и в нем знакомым, неприятно знакомым. Но мало ли, что кажется.
Зажгли торшер. Шар докачался и замер. Превратился в обычную елочную игрушку, и мое отражение в нем было уродливым. И смешным было бы, если бы не слова Кастере, мелькнувшие в мозгу: «Я находился в самом сердце тайны».
К Коринне подошла одна из женщин. Она выглядела изможденной. Больная, что ли?
— Вы обещали травку...
— Да. Вот, — Коринна достала из ящика стола толстенький кисетик. — Как принимать, знаешь?