Та кивнула:
— Спасибо огромное.
— Людмила, а что у нас с кассой? Нужно уже, наверное, выделить Анжеле...
Пухленькая кудрявая Анжела замахала руками:
— Не надо, еще хватит на пока...
Я подумал, что взносы какие-нибудь со всех собирают, в общую копилку. И спросил:
— Я тоже что-то должен?..
— Нет. До поры до времени. А, впрочем, дело добровольное, —ответила Коринна, — если хотите... Вот Мария недавно разбила Грааль. Теперь приходится использовать этот ширпотреб.
Я вместе с нею посмотрел на чашу для воскурений. Это была салатница, похожая на Верунину. Кто-то что-то разбил... Какая проза после стихов!
Оделся. В дверях, открывая неподдавшийся мне сразу замок, Коринна шепнула:
— А вам я позвоню.
Я громко, чтобы слышали все, сказал: «До свидания!» и вышел в ночь. От мороза и метели перехватило дыхание. Ветер пронизывал насквозь, забивая нос и легкие колючим снегом. Очень кстати подвернулся автобус. Успею еще намерзнуться, Тобика выгуливая. Автобус тронулся, я посмотрел назад. Женская фигурка махала рукой, подбегая к остановке.
— Притормози, друг. Там дамочка еще осталась, — сказал водителю не я.
Дверь приоткрылась и впустила запыхавшуюся Марию.
— О, это все еще вы? Нам по пути... — уточнила она.
— Да. Наверное, — сказал я. И пока компостировал два билета, раздумывая, о чем бы поговорить, пока помогал бабульке, выходящей за Марией, та, усмехнувшись, исчезла. Надо было бы проводить? Если б знал, что она хочет этого... Следующая остановка была моей. Вошел в подъезд и сразу услышал радостное тявканье Тобика.
Снятся же людям красивые сны! Кому из философов — уж не Платону ль — опустился ночью на грудь белоснежный лебедь?
А я специализируюсь по снам самим безрадостным. То за мной собаки гонятся, то с обрыва падаю и за метр до камней приказываю себе проснуться, чтобы не разбиться в лепешку. А чаще мерещится что-нибудь будничное, уныло достоверное — опаздываю на работу, таблицы отчетов, осточертелые до бешенства, всю ночь заполняю. Но в ночь, после визита к Коринне, считай, вообще не спал.
Обычно открываю глаза за минуту до звонка будильника. Лежу, пока звенит. Потом еще минут десять прихватываю. Грешен — люблю понежиться по утрам. А тут проснулся, словно от толчка. Полежал — будильник не звенит. Сломался, наверное. Не вечен. Из-за болезни у меня рабочий режим нарушился — я забыл, что воскресенье нынче. Пошлепал на кухню. Вскипятил воду. Заварил чаек покрепче. Позавтракал. Стал натягивать свитер и случайно глянул на часы. 2:45. Глазам не поверил — наручные электронные достал. Все сходится. «Вот это фокус», — подумал и стал разоблачаться снова. Улегся, выключил свет. Сна уже как не бывало. Мучился, возился, подушку десять раз переворачивая. В голове — Коринна, шар хрустальный, слова Марии о каких-то контактах. Не с НЛО-тянами ли? А может, когда я болел, и правда — «тарелка» над нашей улицей висела?
Наконец, замелькали спирали, бесконечные бланки с червячками цифр. Задремал. И опять толчок: а ведь я видел эту Коринну раньше! Давно, не помню когда. Но встречал. Я прокручивал память, как кинопленку, склеенную неумехой-монтажером. Эпизоды пролетали вперед, вперед, потом — стоп, и назад, задом наперед. В следующую секунду перескок через день, год, и дальше такая же свистопляска. Холодно. Теплее. Горячо! Вот она!
Летний лагерь. Класс — шестой. Мы стягивались поздним вечером к девчачьему крылечку, чтобы послушать Катькины «жуткие» истории: «Черная рука потянулась к черному окну...». И дело было не в слове «черный», а в интонации, от которой мурашки бежали по позвоночнику. С таким же эффектом она могла вещать: «Белая рука откинула белое покрывало». Кажется, плюс менялся на минус, но ничего подобного... Когда мы возвращались к нашему павильону на другом конце лагеря, и так едва различимая в темноте дорожка словно шевелилась под ногами от падающих теней — листва, трава, луна. Я, поеживался, пытаясь напевать на маршевый мотив: «Черная, белая, пестрая рука. Вымазалась в краске старая карга...».
Девчонки звали ее колдуньей. Катьке это льстило. Она рассказывала что-то и про свою деревенскую бабку. Вот та, действительно, была... «Бабкой-Ягой!», — ехидно вставил я тогда. Девчонки шикнули на меня, уговаривая Катьку продолжать. Она, если была в настроении, сплетала длинные истории: « ...похоронили Марусеньку, а она матери во сне явилась и просит туфли другие, зачем, мол, тесные ей надела, жмут, старенькие передай. Да как же, доченька? А назавтра соседская Варюха-то грибами отравилась, мать ей в гроб туфли просторные положила, для Маруси. Та ей снова приснилась. Спасибо, говорит...».