— «Не надо, — отвечаю, — мы скоро выходим».
Дома стал осматривать Тобку, пока он спал. Или был без сознания? Какой гадостью она его опоила? И отойдет ли?..
Достал флакончик с йодом, «синтомицинку», бинт.
Поминая недобрым словом густую собачью шерсть, я сантиметр за сантиметром исследовал тело Тобика в поисках раны. Очередное чудо — ее, даже самой маленькой, не было. Да и кровь ли это? Поднес к глазам испачканные пальцы. Понюхал. Пахло химией. Краска красная, что ли? Вспомнились пресловутые хилеры. Как же она все это проделала? И откуда взялась «кровь»?
Обтер я Тобика кое-как влажной губкой. Уложил на коврик. Спрятал в шкаф лекарства с бинтом и стал ждать, что дальше будет.
Он очухался в воскресенье, часам к десяти. Поднялся, покачиваясь на нетвердых ногах, слабо тявкнул, требуя законной прогулки.
— Ну, как хочешь, дружок, — сказал я. И, хоть мороза не было, накинул на него попонку, чтобы побуревшая шерсть в глаза не бросалась. Вдруг Веруня навстречу попадется — отчитывайся перед ней...
Кажется, все в порядке. И поел пес как следует. Потом облизывал грудку и недовольно фыркал.
А меня начала мучить совесть. Спектакль оказался безобидным. Хоть и достойным психиатрического заведения! Шарлатанка несчастная! Ненавижу аттракционы!
А если у нее в голове каша? Если она, как и я, имеет дурацкую привычку путать поэзию с жизнью? Фантазию с действительностью? Как я...
И я словно снова увидел, как на ее бледной щеке проявляется красный след от моей пятерни.
Мне захотелось увидеть ее немедленно.
Ну, а если там все в ажуре, и я, заклейменный обществом «хулиганом» или «тупицей», просто вычеркнут из памяти? Как тогда мне, по японскому выражению, «сохранить лицо»? Явившись теперь...
Изворотливый ум подсказал повод: «А ваза моя там! Серебряная! Дорогая! С чего это я им должен ее оставлять? Подарок к свадьбе, все-таки... Скажу, чтобы вернули мне вазу. Пусть ищут другого дурака с Граалем...».
Когда добежал до Коринниного дома, запал уже пропадал. А, нажимая на кнопочку звонка, я совсем потерял уверенность в себе: может, начать с извинений?
Дверь не открывалась. Я уже повернулся, чтобы уйти, но послышалось слабое шевеление, и бесцветный голос Коринны спросил:
— Кто там?
— Это я, Артем. — И подумал: не откроет.
Но она отворила. Не глядя на меня, повернулась и ушла в комнату. Я посмотрел ей вслед. Она ли это? Светлые волосы беспорядочно рассыпаны по плечам. Как в новогоднем к ней «незваном визите».
Скрипнула пружина. Села в кресло? Я бросил куртку возле зеркала и неуверенно вошел.
Да. В кресле. Придвинутом к окну. Без света. Только ранние сиреневые сумерки заполняют комнату.
В голове мелькнула строчка: « ...и жажда странная святынь, которых нет...».
— Коринна... — тихо окликнул я.
Она не повернула головы. Что делать? Я обошел кресло и заглянул ей в лицо. Господи, бледная, как полотно, глаза-щелочки, опухшие от слез. И сжатые, подрагивающие губы.
— Кать! Катька! Ну, зачем ты? А? Ну, не надо так!.. Не плачь!
Я протянул руку, чтобы погладить по ударенной накануне щеке, зная, что сейчас же ее поцелую.
И отдернул ладонь, пронизанную синей молнией.
Рядом на столике лежала зеленая тетрадь и ручка с плавающим в блестках ангелочком.
МАЛЕНЬКАЯ ИНТРИГА В НОЧНЫХ ЗВОНКАХ
Рассказ
Жизненные линии порой делают такие виражи, каких и мастерам захватывающих сюжетов не придумать.
Новый виток моей биографии начинался довольно банально...
Я, как делаю это каждую среду вот уже год, открыла резко скрипнувшую дверь с надписью «Приемный пункт изделий художественного промысла». Папа Карло сидел не в кресле и даже не на табуретке, а на краешке стола, покачивая ногой. Когда он произнес: «Здравствуй, Вита», на лице его еще сохранялось выражение ласковой мечтательности, не вполне гармонирующее с обликом умудренного жизнью тощего человека, обычно обладающего пронзительным взглядом оценщика антиквариата. И прозвище «Папа Карло», данное ему отнюдь не за доброту, а из желания, подлизавшись, выклянчить побольше денег за принесенные «шедевры», вдруг показалось подходящим ему как нельзя лучше.
От неловкости я что-то стала бормотать о скрипящей двери, что, мол, как железом по стеклу, наверное, и ему действует на нервы, так отчего ж не пригласить плотника или хотя бы не смазать петли? Старик не отмахнулся всегдашней занятостью, а задумчиво сказал, что не выносит, когда дверь открывается бесшумно и люди возникают нежданными тенями. И я болезненно ощутила наличие и у него под деловитой личиной глубинных пластов тонких чувств, мыслей, впечатавшихся в память событий.