Когда ты видела что-то прекрасное, оно умножалось от восхищения в глазах твоих.
Меня называют великим зодчим, я могу выразить мысли в формах и линиях, но когда мне хотелось сказать о своей любви к тебе, я не находил слов, чтобы передать всю силу ее и нежность.
Со свадебных дней я понял, что нет и не будет у меня никого роднее тебя. Может, это общая наша персидская кровь, восходящая к деду Гьяс-Бегу? Не знаю.
И не знаю, что в тебе любил больше — глаза, длинные и таящие загадку, или уста твои: верхняя губка чуть полнее нижней, и оттого ты, если была усталой или грустной, становилась похожей на обиженного ребенка, и хотелось прижать тебя к сердцу и сделать все, даже невозможное, только бы вернулась радостная улыбка, только бы снова появились веселые ямочки в уголках губ. Твои ласковые руки... Тонкие и прохладные пальцы ложились на мой лихорадочный лоб — и уходили болезни, и мысли становились яснее. Твое сладостное тело — два десятилетия оно дарило мне несказанное блаженство, отдавая себя без остатка мне и детям. Твое бедное тело, такое теплое и нежное, девять раз корчилось в родовых муках, и боль разрывала твое чрево. Все ли дети достойны твоих страданий?
Ты гордилась бы нашей дочерью. Я и Джаханара — ты поручила нас друг другу на смертном одре.
И я всегда чувствовал заботу нашей девочки. Но, странно, только дочь унаследовала мою страсть к зодчеству. Ее влекли чертежи мастеров, и я доверил ей возведение собора Джама-Масджида. Теперь это любимая мечеть жителей Агры. Дара Шукох — я всегда питал к нему слабость и позволял заниматься философией в ущерб обретению боевого опыта. Он и сейчас возле меня. Я отдыхаю душой, беседуя с ним, впитавшим учения суфиев. Другие… Шуджа — убежденный шиит, а Аурангзеб шиитов ненавидит. Аурангзеб — главная моя боль. Родная моя, если бы ты дольше оставалась с нами, тебе удалось бы смягчить его жестокий нрав и властолюбие, наделить его гибкостью ума и уважением к старшим. Как нам не хватает твоей мягкой мудрости!
Время утекает с водами Джамны. На девятнадцатом году ты стала моею, восемнадцать лет счастье подарила мне, и еще столько же понадобилось для возведения Тадж-Махала. Если бы знать, сколько еще мне отпущено судьбой для пребывания в мире бренном… Я бы возвел свою усыпальницу. Так и вижу ее: черный мраморный дворец — зеркальное подобие твоего, белого — возносится на противоположном берегу. Осенью вода подступает к самым ступеням, и над нею легкой дугой двуцветный мост соединяет дворцы, словно супружеские покои… Кружевной мост, в плетении которого черные нити мои, а белые — твои.
Ты помнишь, как впервые в порыве сжигающей страсти я назвал тебя нежным именем «Лаъла»? «Лаъла» — алая капля рубина, пламенные уста, кровиночка моя.
Я не тороплю время, но иногда душа моя рвется в стремлении соединиться с тобой…»
***
Шах Джахан поднялся с колен. Две свечи из трех догорели.
Он с подсвечником в руках ступил в верхний зал. Откуда-то дунул ветерок, коснулся истаявшей свечи. Пламя дрогнуло и погасло.
Он словно ощутил рядом дыхание любимой.
— Лаъла, — тихо проговорил шах.
Чей-то шепот стал ему ответом.
— Лаъла! — громко воскликнул он тогда и, потрясенный, долго слушал, как откликнулся храм. Многократное эхо под куполом все пело и пело песню вечной любви.
КРУТИТСЯ, ВЕРТИТСЯ ТЕОДОЛИТ…
Рассказ
Дома меня постоянно одергивали: «Перестань свистеть в комнатах — и так денег нет!». А в общежитии — кому какое дело? Хочешь свистеть? Пожалуйста! Ребята хорошие подобрались. Непривередливые. Хочешь два часа на голове стоять? Да ради бога! Никто и бровью не поведет. Уважают право личности на самоопределение. Я тоже мог бы жить на «Студенческой», в этой самой комнате. Вместо Витали. Или Рената? Тогда, наверное, зависть, не подпитываемая приставкой «за» перед словом «очное», была бы слабее. Но существовала бы все равно. Я знаю точно.
Пора признаться хоть самому себе, что эта зависть давно отравляет мою жизнь. Зависть к человеку, которого считают моим самым лучшим другом. К Женьке. Я не поленился заглянуть в читальный зал и отыскать там небольшой, но увесистый томик словаря по этике. Раскрыл на букве «3». Убедился, что хорошего мало: «Зависть — неприязненно-враждебное чувство по отношению к успехам, популярности, моральному превосходству или преимущественному положению др. лица». Дальше больше: «...нередко толкает на совершение аморальных поступков...». Только этого еще не хватало! А я привык себя уважать. И стараюсь всегда поступать так, как следует. В голову лезет фольклорное: «Глаза завидущие — руки загребущие». Но это же не так! Я не хочу завидовать!.. И ничего не могу с собой поделать. Одна отрада, что Женька теперь почти весь год в Москве, а я в Ташкенте. Встречая его на зимней сессии там или летом здесь, стараюсь не смотреть в глаза — боюсь, что он угадает мою зависть, грозящую перейти в ненависть. Но, вроде, он ничего не замечает. Как всегда шутит и насвистывает, не придавая ничему особого значения. Отводит душу. В десятом классе я обходил Женьку на полкорпуса по всем показателям, но уже завидовал ему.