Он всегда мог махнуть рукой на неприятности: «А... перемелется!», врезался в гущу событий, делая все вопреки рассудку, но симпатии окружающих, естественно, были на его стороне. Естественность!.. Вот. Мне всегда не хватало Женькиной естественности. Я спросил его на днях, помнит ли он про котенка? Он посмотрел непонимающе. Не помнит. Я не стал и разъяснять. Он забыл, а я помню уже семь лет, и каждый раз становится стыдно.
Когда нам было по четырнадцати, в весенние каникулы мы враз заболели — такое везение. Мне неделю назад удалили аппендикс. Уже сидел дома, но рана плохо заживала. Мама — сама медсестра. Уходя на работу, повязку проверила и строго-настрого запретила спускаться даже с четвертого этажа на третий — к Женьке, не говоря уж про двор. И Женьке было не лучше. В последний школьный день он умудрился заболеть каким-то редким иритом. Цвет глаз из серых стал грязно-зеленым, и он совсем не мог открывать их на свету, морщился от сильной рези. А тут еще ему закапали какое-то лекарство, и он почти перестал видеть. Как беспомощный котенок, один из тех, что попискивали в уголочке нашего балкона возле обвисших Мурзилкиных боков. Это Женька так сам сказал: «Как беспомощный котенок...».
Мы сидели — два калеки — в полутемной комнате, чтобы Женьке было легче, и играли в шахматы по памяти. Ничего не получалось. Путались. Забывали ходы. Мне было немного проще. Я хоть смотрел на пустую доску, а Женька лег на диван и уткнулся носом в мохнатый зеленый ковер на стене. Вдруг Мурзилка истошно замяукала, а малыши снизу закричали, «Санька! Санька!». Я вышел на балкон. Кошка метнулась в коридор. Котята запищали — она опять рванулась к ним. Вроде не знает, что делать. Я выглянул вниз и сразу все понял. Один дурной котенок, не ведая об опасности, подлез к краю балкона. А там узенький просвет. Даже Мурзилка не подумала, наверное, что он сможет туда протиснуться, и задремала, потеряв бдительность. Теперь этот чудик неподвижным серым комочком лежал на асфальте, а Мурзилка плакала, но вниз не бежала, понимала, видно, что бедолаге уже не помочь — только бы с остальными ничего не случилось. Я смотрел вниз и тоже знал, что — не поправить, хоть и жалко, конечно. Но мама спускаться запретила.
Я собрался крикнуть малышне, чтобы отнесли в сторону, закопали, или, может, завернуть — да в мусорку?.. Как увидел во дворе Женьку. Он кинулся к ребятам, растерянно стоящим возле котенка. Напряженно вглядываясь, стал шарить руками по асфальту. Мишаня подвел его руку к серому пушку, а сам трогать побоялся. Женька очень осторожно поднял его. Я еще подумал: «А вдруг там кровь?». Но, кажется, нет. Пятна не было. Он приложил котенка к лицу, подул. Мне было видно, как губы трубочкой вытягиваются из-под белобрысой взъерошенной челки. Что-то сказал и повел мальчишек к шиповнику, где земля была не так притоптана и можно было обойтись игрушечной лопаткой. Я знал, что он страдальчески щурится от двойной боли. И знал, что у него текут слезы. Сам я только молча и внимательно смотрел, как они завершили печальную процедуру, и Женька, прикрывая глаза рукавом, вошел в подъезд. Потом я пробовал было что-то сказать в оправдание. Мой же котенок, в конце концов, и я нес ответственность за это несчастное существо, но Женька и не думал упрекать, сказал: «Тебе же нельзя спускаться!..» И все. Теперь он давно это забыл. А я — нет.
Ну почему его хвалили чаще, чем меня?! Ведь я — способнее. Я... я решал контрольные за двоих. Мне ставили пятерку молча, а его превозносили. Я не сразу догадался, что объяснением было — обаяние. Ласковый серый прищур в мохнатых ресницах и губы, всегда готовые растянуться в улыбке. Стоп! Вот оно!.. Женька умеет хохотать. Запрокинув голову. Так, что, при желании, можно бы, кажется, ему и в живот заглянуть. Я смущаюсь за него. А он хоть бы что. И все вокруг тоже начинают смеяться. А я умею только улыбаться. Подошел к зеркалу. Состроил самую уморительную гримасу. Весело сказал: «Ха-ха-ха!». Стало самому противно от натужного смеха. Не дано.
Но дано умение размышлять и хорошо работать. Я учусь заочно, завидуя ему. И что интересно: если бы мы поменялись местами, я, наверное, завидовал бы тоже: самостоятелен, получает зарплату, не зависит от сессионных оценок (лишняя тройка — прощай стипендия...), не рыскает по полкам в поисках заплесневелых сухарей под шуршание голодных тараканов — мама утром потреплет ласково по макушке: «Санек, ухожу, не проспи, яичница стынет...». Какая разница — какой диплом? Кому важна приставка «за»? Говорят, на вкладыши с оценками и внимания не обращают. Сам с собой беседую, себя успокаиваю. А в школе смалодушничал.