К выпускному я перестал с Галькой даже здороваться. Сам виноват. Нарушил главную собственную заповедь: не навязывать своего общества ни ей, ни кому бы то ни было. Наскоро отделывался от Женьки и шел в десяти шагах за нею, предчувствуя, что ничего хорошего из этого не выйдет, но не зная, как с собой справиться. Шел к детскому саду, где работала ее мама, и она помогала нянечкой на полставки. Однажды не заметил, как забрел на площадку с домиками-карликами. Строгий голос окликнул:
— Молодой человек, вы за кем пришли? Я попятился назад:
— Ни за кем... случайно...
Галька оглянулась:
— Саня? Тебе что?
— Может, чем-нибудь помочь? Починить? Стульчики... А? — засуетился я.
— Не надо. Мы только что новую мебель получили. И дети сейчас обедать будут. Нельзя их отвлекать. И вообще... Не ходи за мной!
Если бы на моем месте был Женька, она бы сломала сервант, лишь бы дать ему возможность сколотить деревяшки.
Я повернулся и поплелся обратно. Мимо горки с отломанными перильцами, мимо деревянной лошади, больше похожей на сфинкса. Ноги заплетались, и я чувствовал себя, пардон за штамп, как побитая собака. И это еще не всё.
На следующий день она на математике обернулась и положила передо мной записку. Я развернул. Ровненько, в каждой клеточке по букве, было выведено: «Ты ничего не видишь. А значит, круглый, полный, абсолютный и стопроцентный дурак!». Женька сунулся было прочитать, но я вовремя прикрыл квадратик ладонью. Сначала порвал, а дома сжег обрывки, чтобы никто никогда не увидел оскорбительных строк. Если бы я не был атеистом, наверное, помолился бы Всевышнему, чтобы он не допустил унизительных насмешек и обсуждений ими вдвоем меня. Женька про нее не говорил. И не знаю, встречались ли они наедине. Нет, не похоже, чтобы он смеялся, изображая удачливого соперника. Он честен и не хитер. А она? Так и не знаю. Я был, оказывается, больше увлечен своими переживаниями, чем ею вне них. И в хорошее-то время рассказывал о том, что было интересно мне, а не ей — о Галилее и комете Галлея.
Мы увлекались астрономией. Началось, как водится, с фантастики. Лем, Стругацкие, Шекли... Романтика дальних загадочных планет. Первопроходцы-позывные-пришельцы. Начитались. Захотели приобщиться. Самым доступным оказался астрономический кружок. Как мы были горды и счастливы, пройдя собеседование с Дмитричем — так уважительно звали ребята недавнего выпускника МГУ. Потом мы, перебивая друг друга, рассказывали в классе об увиденных воочию кольцах Сатурна и лунных кратерах, удивляясь, что никто не рвется следовать за нами к обсерватории. Очень земными были интересы у остальных: медицина, экономика, театр. Только мы бредили метеорными дождями и спиральными галактиками.
Кстати, мне первому пришла в голову явная связь между Галькой и галактикой. Я сказал об этом Женьке, и он воодушевился: «Давай пригласим ее сюда? И ты расскажешь…». — «Нет, я не смогу». — «Ну, тогда я...». — «Как хочешь». Думал: не придет. Пришла. Посмотрела на огромную карту звездного неба. Помолчала. Провела пальцем по Млечному Пути: «Меня с детства очень трогает его название. Даже умиляет. И сказочное, и в то же время такое домашнее!». Только она могла так сказать.
Тут встрял Женька:
— А мы провели изыскания и установили, что ты тоже причастна к Млечному Пути. Не тем, конечно, что обитаешь на Земле, а по имени. Галя-галактика. «Гала» — по-гречески «молоко».
Если уж быть точным до конца, то «Галина» на том же греческом — «безмятежность». Но нам приятнее было астрономическое родство.
Галька благодарно посмотрела не на меня, и мы повели ее на экскурсию к протуберанцам. У солнечников дежурил добрый старик Иван Ильич. Другие прогоняли, а он — ничего. На экране, с левого бока солнышка, едва заметно вспухая, прилепилась длинная запятая. «Это протуберанец? Такой маленький?». Иван Ильич, не обидевшись за свое светило, стал рисовать на бумажке единицу с вереницей нулей, чтобы нагляднее показать мощь этой «запятой». «А так? Внушительнее?» — «Угу!».
Сейчас я уже переболел астрономией. Понял — не для меня. Успокоился. Лишь когда слышу: «Нейтронные звезды... черные дыры...», к горлу подкатывает комок. Пройдет и это. В дипломе будет зафиксировано: «специальность: астрономо-геодезия», а я знаю, что к телескопу больше никогда не подойду. Для этого хватило полугода работы на обсерватории. Все просто. У будущих астрономов проверяют зрение и сердце, легкие и слух. А никто не спрашивает: «Как и когда тебе спится?». Хорошо «совам», тем, кто ночью может работать, отсыпаясь днем. Мне не повезло. Я — «жаворонок».