Что ж ему остается? Вижу, Динка приглянулась, расставаться не хочется, а идти с нами в кафе или театр, значит, быть в ее глазах моим нахлебником. У Женьки же, как всегда, сквозняк по карманам. А в общежитии чего-нибудь да придумается для приятного времяпрепровождения.
— Неловко как-то, — отвечает Диночка, разыгрывая скромницу, но, и козе понятно, она уже согласилась. — А мы там не помешаем?
— Кто? Ты? — Женька прямо подпрыгнул от возмущения. — Да ребята умрут от счастья. А для Саньки это второй дом!..
Верно. Я еще на установочной сессии приобрел надувной матрас и одеяло. Хранятся до востребования под Женькиной кроватью.
— Ну, если та-а-ак, — протянула она, и мы пошли к Курскому.
Метро дохнуло душным теплом. Я стоял в покачивающемся вагончике и с ухудшением настроения замечал, что все больше лиц вокруг превращается в физиономии, отталкивающие как чудища «Капричос». У парня напротив скошенный назад лоб почти без переносицы сползал к кончику носа, туда же тянулись губы от отстававшего подбородка. Отвернулся — наткнулся взглядом на классическую бабу-ягу... Успокоиться, заглянув в карие Динкины глаза? Не заглянешь — она не сводит их с Женьки.
Вагон качнуло. Ох!.. И все расхохотались. Женька — в своем репертуаре. Оказывается, стоял с поднятой рукой. И когда качнуло, Динара протянула руку тоже к предполагаемому поручню и захватила пустоту. Она удивленно перевела взгляд с его пальцев, держащихся за воздух, на смеющееся лицо и улыбнулась.
— Диночка, держись за меня. Так надежнее. «Станция "Студенческая". Платформа справа...»
— Диночка, выходим.
Воздух был морозным до колючести. Вслед нам уставший от однообразия магнитофонный баритон произнес: «Осторожно. Двери закрываются. Следующая станция "Кутузовская"».
К общежитию можно было пройти и по улице, и дворами. Женька потянул Дину к воротам, поясняя:
— Если там, то придется мимо спецмагазина для слепых проходить с дивным названием «Рассвет». А я себя каждый раз чувствую виноватым, что зрение отличное.
Продемонстрировал тонкость натуры. Словно я люблю ходить мимо витрин с томами странных книг.
Вот и пришли. Он широко махнул рукой, представляя Дине желтую потрепанную шестиэтажку. Она задрала голову, разглядывая окна с неряшливыми бородавками продуктовых сеток.
— А ваше какое?
— Смотри, видишь, голубое, — Женька показал и, чему-то усмехнувшись, добавил: — Небесно-голубое.
Я-то знал — чему. И какой сюрприз ждет ее в «доблестной триста двадцать седьмой».
Из одной форточки вылетел бумажный шарик. Женька увлек девушку за собой:
— Под окнами стоять вредно для здоровья. Хорошо — бумажка, а то и огрызок свалиться может. — И повернулся ко мне: — Санька, я вперед — бабе Шуре зубы заговаривать, а вы — спокойненько...
Мы с Диной задержались в тамбуре. В другое время я был бы рад ее теплому дыханию на моей щеке, но не сейчас. Мы смотрели на Женьку.
Он весело подошел к саксаульно-скрюченной старушке под большим плакатом «Уважайте труд уборщиц», к которому самодеятельными каракулями было добавлено: «Чистые башмаки — это чистая совесть!».
Бабка сердито глянула на вошедшего и тут же расплылась от радости. А как же? Женечка же! Он что-то заговорил, бурно жестикулируя. Я быстренько провел мимо Динару, громко и по возможности естественно произнося магические заклинания: «Экзамены... декан...». Обошлось. Женька догнал нас у своей двери, где Дина остановилась в нерешительности. Под трафаретным номером комнаты желающих войти приветствовал, нет, предупреждал надписью «Посторонним вход воспрещен!» огромный бурый медведь, разинувший пасть в угрожающем реве.
— Не бойся, он только чужих кусает, — подтолкнул ее в комнату Женька, — заходи.
Я постарался увидеть скромную нашу обстановку Динариными глазами. Беспорядок? В меру. Чистота — тоже. Три койки. С одной, непонимающе таращась со сна, поднимается Виталя. Женькина — покрыта практичной серой байкой. Рената нет. На время, пока я здесь, он переехал к родителям жены своей, Наташки, их старосты. На столе мутноватые стаканы с засохшими чаинками, лаково поблескивающая логарифмическая линейка. Три табуретки, неприкаянно шатающиеся по комнате, да кресло в углу за шкафом, позаимствованное из красного уголка и прижившееся здесь. Вот и все. Следом за Диной я поднял глаза к потолку и услышал ожидаемое: «Ах!». Если бы она знала, что идея принадлежит мне! Но об этом все давно забыли, потому что разрисовывали потолок Женька с Ренатом, а тяжеловатый Виталя подавал снизу советы и краску. Я же был тогда за три тысячи верст. И войдя в комнату, также сказал: «Ах!», увидев над головой небо, голубое-голубое. Над кроватями висели три облака по вкусу хозяев, Ренатин «одуванчик», Женькина «бригантина» и Виталин «чебурашка». В углу из стенки выплывало тепло-желтое солнышко, нарисованное флюоресцентной гуашью, и поэтому вроде бы живое. А поверху, бордюром, вереницы бумажных зеленых елочек. Хорошо! Но Дина, конечно, подумала, что это лишь Женькиных рук дело. Как же иначе?