До сих пор у нас сладости не переводятся. Но я их не ем. Выросла, слава Богу. Сама себе могу сварить суп.
— Пол так и не домыл. Сегодня уже не буду. Я немного суеверен. Что с начала не заладилось, то, по-моему, и делать не стоит.
— Не такой уж он и грязный.
— Лена каждый день мыла.
— Вовсе не обязательно. Это летом… когда пыль. И всё у вас хорошо, — сказала я, оглядывая комнату. Во-первых, чтобы увести разговор от темы «жена». Зачем царапать по больному? А во-вторых, потому что мне, и правда, здесь понравилось. Захотелось забраться с ногами на диван, под серый пушистый плед, и поболтать о разных разностях.
— У вас книг много.
— Ты любишь читать? А что именно?
— Мне все хорошие книга нравятся. Иногда очерк читаешь — не оторваться, а иногда и от фантастики тошнит.
— И правда, — он посмотрел на меня, и кажется, в первый раз увидел.
— А стихи ты случайно не сочиняешь?
— С чего вы взяли?
Так я и раскололась первому встречному-поперечному. Ну, допустим. Но кому какое дело? Учительнице по литературе как-то показала. Она говорит: «Не обольщайся, настроение чувствуется, но не больше». А настроение у меня бывает только двух видов. Или деловое, или грустное. Но при деловом не до поэзии. Значит, и стихи у меня получались только грустные. Например, такие:
В хрустальную даль журавли,
курлыча печально, летали,
но в дали тепла не нашли,
и снова плач полон печали.
Срывается крик журавлиный
и падает в синюю даль.
Искали, искали в долинах,
а вот не нашли его. Жаль.
— Да я просто так, наобум. Кто книги любит, почти все пишут или писали.
— И вы тоже?
— И я.
— И сейчас пишете?
— Специально — нет. Но иногда едешь в автобусе, и придет несколько строк в голову. Иногда записываю, если до стола их донесу. А коли забыл, значит, вовсе нестоящие.
— Интересно.
— Правда? — он воодушевился. — Если хотите, я почитаю,
— Ой, наверное, поздно. Спать пора…
Не хватало еще выдавливать из себя похвалу, которой его стихи, наверняка, не стоили.
— Ну что ты... совсем не поздно. Еще десяток минут. — Он уже доставал тетрадку. — Раз сказала, что интересно!
Я вздохнула. Придется потерпеть.
— Вот, нашел.
Одиночество — никудышное состояние.
Оно подходит лишь как наказание.
Люди в толпе шумят, говорят,
а сами только в себя глядят.
Он выжидающе посмотрел на меня:
— Шершавенько, да?
— Есть немного. Может, «говорят» исправить на «галдят»? Будет поглаже.
Хотя какая разница? Что в лоб, что по лбу. Он посмотрел в потолок, посмаковал строчку.
— Пожалуй, и правда, лучше. Молодец, Люсенок, умница.
Но я вовсе не растаяла от похвалы.
— Техника очень неважная, но настроение чувствуется, — сказала я учительским тоном. — А... вы уверены, что одиночество — это всегда плохо?
— Но как же иначе?
— Очень просто. Помните? — Я напела: «... и ощутить сиротство как блаженство...». Значит, это ещё как посмотреть. Никто не дергает, занимайся чем душе угодно...
— Слушай, Люсенька, ты откуда такая взялась? Тебе сколько лет? На первый вопрос отвечать было глупо. На второй — можно.
— Пятнадцать. А что?
— Ничего.
Он зевнул, и я за ним следом:
— Ну, теперь, точно, спать пора. А если не получится — почитайте. Про страдания, да такие, чтоб почувствовать ерундовость своих. Иди наоборот — смешное, для отвлечения. Спокойной ночи.
— И тебе приятных снов, Люсенька, приходи ещё. Пожалуйста!
Я улеглась в постель и стала думать о Валентине. Наверное, до женитьбы жил в большой, дружной семье. Потом тоже один не оставался. И тут вдруг сваливается на него полная заброшенность. Трудно без подготовки. У меня иммунитет к неприкаянности с пяти лет вырабатывался, когда бабушка умерла, и я перешла из обычного детсада в круглосуточный. Там с нами на ночь оставалась нянечка — Мариша. Мучительница Мариша. Когда мы ей очень надоедали, она объявляла: