— Внимание! Соревнование-молчанка!
Мы должны были раскрыть рты пошире. И, естественно, замолкали. Кто-то тупо смотрел в стенку, кто-то придумывал сказки, кто-то втихаря доламывал игрушку. Марина спокойно читала, а мы голоса не подавали, рта не закрывали — её боялись. Хочет — накажет, хочет — похвалит. Только помню сухость во рту, язык словно припухший — разговаривать уже и после милостивого разрешения не хотелось. А потом она рассаживала нас в рядок, и мы играли в колечко. На первые стульчики, поближе к яркому аквариуму, садились любимчики, и чем дальше в полумрак, к двери, тем замухрышнее были мы. Я сидела на предпоследнем стульчике. Хуже меня был лишь вечно сопливый Лёшка. Если бы только замызганное, давно короткое платье! Я была ещё и острижена под машинку. Потому что нашли вшей. Не у меня одной. Но только моей маме оказалось легче остричь меня налысо, чем возиться с керосином или ртутной мазью. «Фи, — сказала она, — зачем? Пусть Люськина голова отдыхает от волос». А я и не плакала.
Надо — значит надо. Но Маришино колечко никогда не попадало мне в руки. Она снимала его с пальца — тоненькое, с алым камушком, и оставляла в чьих-то ждущих ладошках-лодочках. А потом выходила на середину комнаты и кричала: «Ко мне колечко!». Соседи пытались удержать счастливчика. Но все твердо знали, что счастливчики сидят на первых стульчиках, и меня никто не караулил. А мне так хотелось потрогать алый камушек!
Мной никто не любовался и не называл «ангелочком».
Была в нашем маленьком семействе одна забавная история, которую мама любила рассказывать своим знакомым. Но сейчас мне она, много раз слышанная, кажется вовсе не такой весёлой.
В среду, к маминому сожалению, детей должны были разбирать из сада на ночь, а ей нужно было срочно куда-то уезжать, мы стояли на остановке, ждали трамвай, чтобы ехать к какой-то тете Тамаре, у которой я должна была перекантоваться до четверга. Вот стоим мы, стоим... и вдруг я чувствую, что мешает мне что-то.
— Мама, я хочу в туалетную...
— Потерпи!
— Я очень хочу...
— Я, может быть, тоже очень хочу, но терплю, и ты терпи!
Тут подошел трамвай. Мы вошли. На следующей остановке — веселая компания. Мама отвернулась к окну и от меня отодвинулась, вроде я — лысая, в застиранном фланелевом халатике и драных колготках — сама по себе. А молодой, усатый стал с нею заговаривать:
— Девушка-девушка... вы отчего такая серьезная да задумчивая?
И так далее... Я молчала, молчала, потом придвинулась к душисто-шелковой маме и высказалась в ее защиту:
— Во-первых, она — моя мама, а во-вторых, она не задумчивая, просто она терпит — в туалетную хочет...
Вот и весь анекдот. Мама покраснела и выдернула меня из трамвая.
До тетя Тамары мы шли пешком, и я не понимала, в чем опять провинилась. Это сейчас мне не нужна ничья ласка. Просто жалко маленького заморыша, который жадно надеялся, что его, наконец, заметят, погладят. И жалко всех маленьких заморышей.
Следующим вечером я нажарила побольше картошки и понесла Валентину. Может, голодный сидит? Но оказалось, что он по дороге купил фарш и уже жарил котлеты. Получился чудесный ужин. Потом я вымыла тарелки, он их вытер. Прикинули, чем заниматься дальше. У меня — невозможные задачки по физике. У Валентина — ненавистное оформление информационного стенда по работе. А я неплохо рисовала. А он был инженером, следовательно, физику знал. И мы быстренько от «обязаловки» отделались. Потом он, смешно копируя сотрудников, рассказывал о своем КБ, а я протирала стекла в «стенке» и подметала пол.
Домашняя работа, к которой я привыкла. Мне иначе нельзя. Или всё делать самой и делать хорошо, или жить в хлеву. Самый хлопотный период был у мамы от моих пяти, когда не стало бабушки, до десяти, когда я уже научилась делать почти всё, и меня можно было оставить без присмотра на любой срок. Хуже всего было с ужинами. Обедала в «продленке». На вечер монеты выделялись. Но не в кафе же идти, а хлеб с маслом надоедал. Пришлось попросить у учительницы книгу «по которой можно суп сварить». Не сразу, конечно, но раза с пятого получился он не хуже, чем в продленке. И я туда вообще ходить перестала — шумно, тесно, скучно. Уж лучше дома.
Дом. У нас есть все необходимое, но у Валентина это же необходимое домашнее, уютней. Может, из-за того, что палас побольше, диван помягче, телевизор… чуть не вырвалось — поцветнее. Нет, просто большой. Привыкла смотреть его — и на наш глядеть неохота. Избаловалась...
Сначала Валентин случайно оговорился и вместо привычного уже «Люсенок» произнес: «Лисенок». На секунду замер, примеривая ко мне оговорку, и сам себе удивился. «Как же я раньше не сообразил? Тебя только так и следует звать. Типичный Лисенок!». И пошло: «Лисенок, не сочти за труд — пришей пуговицу… Лисенок, смотри, какие я тебе чудесные яблоки приволок!». А после всех необходимых дел мы садились: он в кресло, я — напротив, на диван, поджав ноги и завернувшись в чудесный серый плед, — разговаривали обо всем на свете.