Слишком круто всё замесилось с прошлого октября, закружилось. И неопределенные девчачьи мечтания, воплотившись неожиданно трезво, оставили лишь тоску по какой-то несбывшейся вероятности. Словно должно было произойти событие важное, прекрасное, романтичное, и вдруг эту возможность сломали. Хотя, если припомнить, тысячи глупышек мечтают о нападении бандитов, благородном рыцаре-спасителе, который к тому же холост (иначе — к чему опасности?) и жаждет встретить её, принцессу, подругу жизни. Красивые слова. Стоит вспомнить тягостные подробности «нападения», как предпочтёшь отказаться и от него, и от Ёлкина, святого человека, попросив прокрутить год назад, а двадцать второго октября поступать весь день не так, как поступала, и собственным усилием воли направить обстоятельства чуть-чуть по другому руслу. Ну хотя бы — прогулять и вместо работы уехать в горы, тогда бы я не расстроилась из-за пакости Вергутина, Бог с ним, с выговором за прогул...
Утром шла в библиотеку и, как обычно, возле парикмахерской встретила Незнакомца, мысленно давно окрещенного Андреем — за сходство с Болконским. Дворянин в кожаной куртке и неизменных джинсах. Он, как всегда, пристально посмотрел мне в глаза и чуть улыбнулся. Я тоже. Ежедневный приветственный ритуал. Каждый день я ждала, что он, наконец, скажет мне: «Привет! Ну, что хорошего сегодня?», но он только поглядывал, проходя мимо. А я, ожидая свои Алые паруса, не торопила события, в уверенности, что неважно — днём раньше или позже. Было время — я ждала его появления в дверях библиотеки. Если любит читать, то должен неминуемо объявиться. Но нет. То ли он брал книги в прекрасной «академической», которая нашей не чета, то ли все необходимые имеет дома, или, как мой папочка-химик, не читал беллетристики из принципа, уверенный, что всё это выдумка, а сочинять он и сам горазд, так что, если время есть, лучше с людьми поговорить или что-нибудь научно-техническое просмотреть. А я книги люблю. И старые, пропитанные пылью, с легким запахом тлена — сколько чутких пальцев их касалось, сколько глаз вглядывалось в буквы, надеясь на открытие великих истин, на откровение, предназначенное только им, — и новые, со слипшимися по краешкам страницами, пахнущие типографской краской и неожиданностью.
Если бы в тот день у меня не произошёл этот неприятный инцидент, здорово испортивший настроение!..
Ещё в августе зашел в библиотеку весьма уважаемый профессор, филолог и изъявил желание полистать какую-нибудь книжечку Житинского. А на полках не было. Не получали мы. Ну, я и отдала свою собственную, любимую, со «Снюсем» и «Арсиком». Он продержал её у себя два месяца. Пришёл, наконец. Я напоминаю про книгу, если, мол, уже не очень нужна... — Анюта хотела перечитать, — а профессор заявляет, что оставляет её себе. Насовсем. Я, опешив от удивления, ещё не успев вознегодовать, лишь вымолвила: «Как — себе?». А этот Вергутин, поморщившись от моей непонятливости, разъяснил, что рассказы Житинокого нужны ему для работы, для анализа научного. И вообще, книга не библиотечная, росписей в формуляре нет, так какие претензии? У меня даже дыхание перехватило от такой подлости, мелочности, не вяжущейся со званием профессора. Пусть, и правда, необходима она ему. Ну, попросил бы, в конце концов. А я отдала бы? Ни за что. Вычислил, значит.
И пошла я после работы пожаловаться Анютке. И сказать, что не видать нам больше этой книги. Больше поплакаться некому. Родители, как перебрались в Саратов, так даже в отпуск не приехали. А пока созвонимся или спишемся, я уже успокоиться успею. Да и не поймут они, что можно так расстраиваться из-за какой-то книжки, пусть даже и любимой.
Просидели у Анюты допоздна. Сначала просто разговаривали: мои проблемы, её… потом полусмотрели телевизор, ожидая, пока бабушка допечёт пироги. Да ещё нужно было попробовать каждый и похвалить. Глянула на часы — двенадцать. Можно было у Анюты переночевать, так нет, понесла меня нелёгкая домой. И вроде недалеко — с остановку, но через заброшенный скверик — место тёмное и неблагополучное. Анюта проводила немного, и я её домой отправила.
Иду, оглядываясь, а в кулаке зажата бумажка с перцем и солью. Детский сад! Это её бабушка заставила взять. «Вдруг, — говорит — кто пристанет, а ты ему, извергу, перец в глаза...». Словно в воду смотрела. Сколько раньше ходила — ничего, а тут навстречу фигура явно подозрительная. Но, кажется, проходит мимо. Уф, пронесло!.. И сразу — жёсткие пальцы на шее, подкосившиеся коленки... Сначала смрадный запах перегара с бензином, потом, у земли, — подопревшей листвы, не шуршащей, а хлюпающей. Я яростно отбивалась, чувствуя, что силы, утроенные поначалу, как у воробья, попавшего в кошачьи лапы, тают и, наконец, изловчившись, мазнула его по физиономии остатками перца. Но доморощенное средство оказалось никчемным, видно, отсырело и прилипло к ладоням. Он только просипел: «Чего царапаешься, дура, хуже будет!». Я пробовала кричать, почти не надеясь на помощь. И вдруг из-под ног — лай. И его «Ох!». Видно, собака вцепилась в брючину. Я, воспрянув от подмоги, со всей силы ударила его головой в грудь и услышала голос Ёлкина, еще не зная, что это Ёлкин, который сурово спросил: «Что здесь происходит?». Но никто не ответил. «Изверг» уже скрылся за кустами. А я, что я могла сказать? Всхлипывала, пытаясь оттереть измазанный плащ.