Мать звала его Колюней. Это рифмовалось с «нюней» и было неприемлемым тоже. Тем более, что размазней он не был. «Нюня» не кинулся бы, очертя голову, ночью спасать человека.
Жалость — вот самая характерная черта Ёлкина. Жалость, доходящая до абсурда. Ладно, если бы это касалось только живых существ. Жулька — такса с солидной примесью дворняжечьих кровей, на мой взгляд, уродик, но умница, бесконечно привязанная к хозяину, была им подобрана завшивевшим щенком с перебитой лапой. И если бы я сразу не поставила вопрос ребром: ребенок или живность, нашу квартиру тоже заполнили бы зверюшки, хворые и ущербные, а так они остались со свекровью. Пенсионерка, забот поменьше, здоровье позволяет, вот пусть с ними и возится. Одна Жулька ко мне переселилась. А Ёлкин туда-сюда бегает, благо, что рядышком, через три дома. Так о чём я? Ах, о жалости. Все продавцы видят в нём чудака, может, даже юродивого, которому можно сплавить любую дрянь: торшер с каким-то пятном, книгу с покорёженным корешком... Ему, видите ли, становится их жалко. Они никому не нужны, их никто не полюбит, эти вещи, обречённые на свалку или вторичную переработку! Мне в раздражении иногда кажется, что он специально выбирает то, что похуже. Можно понять, удивившись, и оценить, с большой натяжкой, как высшее проявление гуманности, но не тогда, когда это переходит в систему, и домой приносится обязательно кособокая буханка или надорванная газета. С какой стати именно я должна быть вечной жертвой бракоделов? И Ёлкин опять смотрит собачьими глазами, в смысле — беззащитно-преданными, а Жулька поблескивает из-за его ботинок умненьким, вполне очеловеченным взором.
Жулькино «святое место» пустым не осталось. У свекрови уже обитает такая же «красавица» непонятной породы. Временами мне даже кажется, что это не совсем собака, потому что при солидных габаритах и вытянутой морде она обладает полосатой кошачьей шерстью. Не видела бы своими глазами — не поверила б. Частенько открываю дверь, а у порога этот мутант. В комнату не просится — знает, что не пущу. Кормить не надо. Дома у свекрови непременно свежая косточка припасена. Псина пришла просто потому, что соскучилась по нему. Ёлкин ее погладит, поговорит, и она, облагодетельствованная и счастливая, бежит по улице, вызывая удивление прохожих своей невероятной мастью.
Спросила у Елкина, отчего он выбрал геофизику вместо медицины ими ветеринарии, раз ему так жалко всех. Он ответил: «Именно поэтому. Очень трудно было бы, невыносимо, быть постоянно в окружении больных, среди страданий часто безнадежных». Не повезло Ёлкину со мной. Ему бы в жены сестру милосердия. А я самая обычная женщина. Да ещё без особой любви к домашним заботам. Он, как узнал, что я предпочитаю в столовой обедать, а дома обходиться бутербродами, сразу приволок огромную сумку овощей и очень настойчиво попросил разрешения сварить мне борщ. Я отказывалась, как могла. Объясняла, что по воскресеньям вместе с Анютой закупаем продукты, относим к ней домой, и её бабушка подкармливает меня при каждом удобном случае. Не помогло. Смирилась. Приготовил обед. На первое борщ, на второе слоёнки с тыквой — объедение. Чем не ангел? И цветы... Вот единственное, что приносится всегда со знаком качества. Выбирает их очень тщательно, и живут они в среднем вдвое дольше, чем обычно купленные мною.
И откуда ж такое мое раздражение против Ёлкина? Из благодарности... Ну, был бы у меня немного другой характер... Или уж как у него, или совсем наоборот, требовательно-потребительский. А я не выношу чувства постоянной признательности. Давит оно на меня, мешая дышать свободно. Прекрасен принцип «ты — мне, я — тебе», если без перегибов, конечно. Я Анюте на день рождения — книгу, и она мне тоже. Раз я беру билеты в театр, раз — она. Ей что-нибудь сшить? Я с удовольствием. А когда мне нужен был домашний торт — девочки из института собирались в гости заглянуть, — она его целый день создавала. Это нормально. Как и должно быть. А тут обязана со всех сторон. Спасением чести и, может быть, жизни, постоянной заботой, цветами, подарками. Думала, ладно, выйду за него замуж, раз уж очень хочет. Все равно пора. Отплачу добром. Буду стараться, готовить научусь... Наступая на горло своей неприязни к сырому мясу и грязной посуде... Да ещё вечером встретила «дворянина Андрея», бережно поддерживающего под локоть молодую женщину с предродовыми пятнами на красивом лице, и, вздохнув, позавидовала ей. А я-то удивлялась последнее время, отчего он проходит мимо, не улыбаясь мне? И даже слегка обиделась. Но огорчение было недолгим: всё больше мысли и вечера занимал Ёлкин. Родителям его описала. Спросила, что думают по поводу. Мама ответила нестареющей цитатой француза из восемнадцатого века: «Природа сказала женщине: будь прекрасной, если можешь, мудрой, если хочешь, но благоразумной ты должна быть непременно». И я благоразумно ответила ему: «Да, конечно», зная, что буду, как за каменной стеной, за спиной щупленького Ёлкина. Правильно ли? До последнего времени была уверена, что да. А сейчас не знаю. Слишком велико раздражение. Но Ёлкин-то в чем виноват? А он чувствует. В отпуске уже, на правах полухозяйки-получитателя, заходила в библиотеку проверить, как там без меня управляются, и, перелистывая журналы, наткнулась на статью какого-то социолога со сложной фамилией. Одна фраза меня поразила. Что, мол, наряду с мужчинами, которые, случается, не испытывают необходимости в семейном окружении, существуют и женщины, которым не присуща органично потребность в муже и домашних хлопотах. Такие выходят замуж, чтобы подняться по социальной лесенке, получив престижное определение «замужней», но потом неизбежно тяготятся этим. Я не раз возвращалась к сей мысли уже и после Антошкиного рождения. И теперь точно знаю, что идеальный вариант для меня, чтобы Ёлкин жил у матери, приходя к нам в гости, и в том случае, когда понадобится сугубо мужская помощь. Золотые руки Ёлкина дороже драгоценностей. Ценю. Ну и ещё, если очень уж захочет меня увидеть. Жена все-таки. Стоп. Такой вариант не годится. Он всегда хочет меня видеть, значит, был бы здесь неотлучно. Нет, пусть лучше изредка. Чтоб не возненавидела. Но Ёлкин знал все с самого начала. Благородный мой супруг, предлагая руку и сердце, добавил, что уйдёт, как только мне надоест. Хорошо, есть куда, — в обжитой материнский уют.