В седьмом классе я сам стал головоломки отыскивать. И никто бы не догадался, зачем. А чтобы носу форму придать! Бред? На взрослую-то голову — пожалуй. А я из пенящегося потока информации вытащил самодельной удочкой такую вот ценную мысль: коли хотите к середине жизни придать лицу одухотворенность, а носу изящество, не чурайтесь умственной работы. В журнале еще две фотографии были. Близнецов, разлученных в детстве. Один — двадцать лет провел возле конвейера, а второй был на бирже, маклером. И разница, уж поверьте, впечатляла. Так что стимул у меня был.
И еще… Был я всегда немного в стороне. В стороне и над. В классе я сидел на единственной парте в простенке, развернутой перпендикулярно остальным и учительскому столу. По традиции, до меня, сюда сажали провинившихся или двоечников. Чтобы не болтали и на виду находились. А я сразу облюбовал это место. Словно для меня придумано. Все остальные к тебе боком, друг за другом в затылок. А у меня все как на ладошке, и за ними в окне — облака, небо, вороны.
Место за партой, рядом, занимал кто попало — опоздавшие, поссорившиеся, нечетные… Карим, например, был пятым в своей компании. И приземлялся частенько возле меня, сдувая контрольные по математике… Он был похож на горностая, темный, гладкий, гибкий, с острым носиком.
А собственно, почему — был? Есть. Я, увидев его на улице прошлой осенью — через полтора-то десятка лет — узнал сразу, и будто затеплилось на душе: «Карим, старик, ты — где? Ты — как?..». Он неопределенно пожал плечами: «Пока никак. Недавно вернулись из Риги…». «С родителями?». «С женой. Не прижился там. Солнца мало. Слушай, — он вдруг встрепенулся, — а ты на каком поприще ныне? Доцент, небось? Или в профессора выбился? А то мы пока безработные. Помогай!..». «Какой там профессор, — отмахнулся я, — простой инженер. А у тебя что за специальность?». — «Экономист. И в программировании волоку немного». — «О, тогда легче. Я поговорю. У нас в отделе есть еще вакансия инженера». — «Ну, спасибо, друг! Обнадежил. Давай телефон запишу!».
Друг!..
Освободившийся стол стоял рядом с моим. И наш маленький, за исключением меня — женский, коллектив взбодрился от предположения: поселится за ним еще один представитель сильного пола. Для стимула эмоционального.
Но тут произошла осечка. Карима, закинувшего сети в разные фирмы, скоропостижно приняли на работу. А потому он привел к нам женушку. И Инга заняла стол, окутав меня облачком дорогих своих духов.
В предИнговом периоде было нас в комнате четверо: я, Калерия, Лола и Аня. Анна разведена, с ребенком; У Леры с Лолой успешные замужества. Все ровесники, слегка за тридцать. Делить нам нечего. Жили спокойно, удовлетворенные Лериным микро-руководством. В начале квартала делили работу, в конце сдавали постановки задач, программы, отчеты. И кто-нибудь привычно удивлялся: «Огарышев, когда ты успел? Проспал же все время…».
А я не спал, я размышлял — чтобы окончательно зафиксировать лишь вариант единственно верный. И что за странное заблуждение — представлять думающего человека этаким живчиком, стучащим по клавиатуре. Неужто какие-либо телодвижения обязаны сопровождать полет мыслей? Когда голова на плечах… Я думал и слушал.
В перерывах между созданием техдокументации девочки наши беседовали, частенько забывая о моем присутствии. Что было прекрасно. Я сидел, будто под шапкой-невидимкой, и сопереживал их личной жизни. Кажется, чушь — все эти бабьи разговоры. Отнюдь… Особенно, если любимой нет и не предвидится. А здесь словно читаешь одновременно три книги с неизвестными, недописанными концовками — на последнюю страницу не заглянешь. И даже споришь с самим собой: чем закончится очередной эпизод? Так как предсказывал ты, из накопленного жизненного опыта, или наоборот, а значит, есть, чему еще поучиться.
Инга появилась у вас в понедельник. Нельзя сказать, чтобы приняли ее с распростертыми объятиями. Калерия кивнула на свободный стол: «Располагайтесь».
Я искоса разглядывал новенькую. Точеный носик, четкий рисунок ненакрашенных губ, легкие морщинки, светлые тяжелые прямые пряди — каждый волосок отдельно — как длинные желтые листья ивы за окном, и с такой же осенней ржавчинкой. И голос со ржавчинкой, жестковатый тембр, наверное, утомительный в больших количествах. Но собой она была хороша. Очень. И положительна. Весьма. И чем ближе я с нею знакомился, тем чаще думал: «Удивительно, бывают же на свете также хорошие люди», завидуя Кариму — ну за что так повезло мужику?