— Инга, а ты чего? Торопись, пока все не смели.
Но красавица удивленно распахнула ресницы и спросила: «А как в вас столько помещается? Я больше не могу». Я тут же ощутил бездонность своей утробы и тихонько отодвинулся от стола.
Инга была совершенством. К тому же свободным от привязанностей.
Я захватывал домой с работы запах ее духов…
Мне с некоторых пор чаще приходилось вылезать из-под шапки-невидимки. Инга предпочитала вопросы, касающиеся работы, задавать мне. Я понимал, что это заслуга Карима — растрезвонил о моих выдающихся способностях. Стоп. Кажется, лицемерю. Ведь, если по-честному, мне приятно, что именно Инга наслышана. А ее разговоры со мной окрыляли. Меня.
Хорошо было смотреть на Ингу — гладкие светлые волосы текут по щекам, корпит над отчетом… Нет, не увести мне ее у Карима. Насовсем — не увести. А если?.. Я был согласен на адюльтер.
Но как-то в заобеденной болтовне Лолка проговорилась, что у нее вечером свиданье с любовником…
— Как вы можете?.. — Инга брезгливо сморщила носик, голос ее задрожал от негодования. — Даже говорить такое!..
Она, гордо взметнув красивую головку, вышла из комнаты.
— Да-а… — только и промолвила Анна, девчонки поскучнели.
Я вздохнул, поняв, что дела мои, в смысле адюльтера, неважнецкие. А Инга — недотрога, королева. Я уже готов был ограничиться любовью платонической. И примерил к себе роль рыцаря. Подходяще…
Хотелось писать стихи. Слова клубились внутри меня, связками выплывали из глубины, но осмысленной гладкости никак не получалось.
Я уже произносил на работе гораздо больше фраз — с Ингой. А наши женщины — меньше, из-за Инги. Но никто больше не ляпал первое, что взбредет в голову.
А однажды день был особенно светлым. Из-за свежего снега. Инга придвинула ко мне свой стул, прося проверить таблицу, и я, окутанный ее ароматом, пробормотал:
— «…одна, дыша духами и туманами, она садится у окна». Кстати, а как называются ваши духи? Чудесный запах.
— Да? Вам нравится? — она грустно вздохнула, достала из сумочки флакон, открыла его, перевернула, потрясла, понюхала ладошку!
— Кончились. Мамочка дарила. Франция. Шанель. Уж как я берегла!..
Я сочувственно покивал, ничего не ответив. Но нежные звуки «ша-нель» запали в голову и к вечеру обрели вид идеи. «Инга, Иволга, Ингуля…», — напевал я вполголоса, возвращаясь домой. И заботился об одном — как бы аромат не выветрился из памяти.
Вообще-то запахи я запоминал хорошо. И нюансы различал. Даже во сне. Приснился однажды чудной такой сюжет, будто я выиграл многокилометровую мотогонку. Все поздравляют. Лавровый венок — на шею. А Анна наша букет белых роз протягивает. Я их нюхаю и говорю ей: «Что-то не так, белые розы должны пахнуть слаще, а здесь горчинка. Ты перепутала ароматы»; а она: «Это тебе мнится, из-за лавров».
Утром все равно на базар собирался за картошкой. Заглянул там в цветочный ряд, поднес к носу десятка два роз разных сортов, но убедился, что прав был ночью. Выбрал на радостях три, любимые, «чайные». И поставил дома на окошке. Правда, мама, зайдя в мою комнату, сказала: «Странно. Цветы для дамы?». Я ответил: «Нет. Просто так!». — «Хороши. Но здесь они не смотрятся. Пусть стоят у меня». — «Пусть», — с детства привыкнув не перечить, согласился я.
А по поводу Инги идея была такая: в апреле предстояло отмечать день ее рождения. Так не подарить ли ей синтезатор ароматов — син-ар? Программу задать для ее любимой «Шанели». Я сразу представил, как входит она, а я поливаю все вокруг духами. «Что вы делаете, Антон? «Шанелью» — пол?!! Этой драгоценностью?!!!». А я протягиваю ей синар и говорю: «Инга, милая, теперь ты можешь даже половичок у входа в квартиру брызгать «Шанелью», а хочешь — «Сигнатюром», чем душа пожелает. Только вели — программу поменяю…»
Но заманчивые картины разгоряченного воображения — не более чем выделка шкуры неубитого медведя. Зима была на исходе, и следовало поторапливаться.
С электроникой, как всегда, — в ажуре: я и маг, и волшебник. Но вот химией всерьез заниматься не приходилось. Она тянула за собой молекулярную физику. И без теории обоняния было не обойтись. Здесь я делал массу открытий. Для себя, конечно. Если б не связался с синаром, разве узнал бы, что нашатырь не имеет запаха? А действие его при вдыхании, когда, коли не совсем помер — очнешься, объясняется возбуждением тройничного нерва и реакторными влияниями. Однако двумя страницами дальше, в той же монографии, упоминался запах аммиака, а значит — «мальчик был»? Нет, на веру я ничего не принимал. И если находил нечто, останавливающее внимание, искал подтверждения в других источниках… Инга, Иволга, Ингуля…