Я взял половину вещей, сказал: «Ну, айда, братан! Спасибо вам, Турсуной-апа. Я еще вернусь за остальным». И потопал за мальчишкой.
Он всю дорогу насвистывал или тянул резким высоким голосом монотонную песню — развлекал меня. А я старался запомнить путь. Сначала мимо кладбища — нарядные, словно сказочные, склепы, облицованные голубой плиткой, с красными буквами имен, видными издалека. Яркие пятна в однотонности пустыня. Потом тропинка, которую и отличить-то было мудрено от окружающей земли, провела нас мимо ворот. Весьма примечательных ворот, потому что они были открыты в никуда — два столба, створки, а на обозримом пространстве ни кола, ни двора, ни дороги, ведущей в ворота. «Зачем?» — спросил я пацана. «Был загон, забор увезли потом, ворота оставили — крепко стоят, на цементе».
Еще через километр показалось странное темное сооружение. «А это что?». Он пожал плечами: «Сначала не было, потом было». Неподалеку росло дерево. К нему мы и направились.
Наполовину засохший карагач и почти пустой колодец. Но все-таки тень и вода. Даже скамеечка была вкопана в глинистую землю.
— Хорошо? — спросил мальчишка.
— Отлично.
Пять минут передыху и — в обратный путь. А там Турсуной-апа еще примус всучила, задав резонный вопрос: «Как чай пить?», оставшийся без ответа. И в бидончик керосину налила.
В общем, когда я, наконец, притащился к будущему своему обиталищу, сил у меня хватило только, чтобы палатку поставить, отереть пот со лба, выпить кружку мутноватой солоноватой воды, бросив в нее для подстраховки пылинку «марганцовки», и с удовлетворением залезть в спальник — кажется, удалось уже сбросить килограмма два.
Утро было ясным, нарядным, розовым. Пока солнце, с выпитой росой, не отняло и яркие краски у пустыни, ветер доносил горьковато-медвяные ароматы, запах кизячного дымка. Лавочку под карагачом я превратил в стол — то рабочий, то обеденный. А садился на свернутый спальник. Оказалось — удобно. Завтракал, обустраивался, перебирал реактивы, заправлял батарейки в синар, а сам все поглядывал на металлическое нечто, торчащее посреди пустыни, заваленное на бок, неправильной формы. Ржавчина на «стенке» переходила в окалину, в цвета побежалости. Нечто могучее и жалкое. Если б я не имел представления о конструкции ракет и о том, во что превращаются носители, падая сквозь атмосферу, если б я был, например, филологом и дал волю фантазии, можно было бы придумать что-нибудь про небесные путешествия моего железного соседа. «Сначала не было, потом было!». Свалилось.
Через дыру с острыми краями я залез внутрь. С посеченного, в прорехах «потолка» свисали погнутые прутья. Но укрыться от непогоды здесь, в принципе, было возможно. Тем, кого буря застала в пути. У меня-то палатка, уютная, серебристая.
Металл втягивал в себя жар полуденного солнца. «И сауны не надо», — подумал я, выбираясь наружу, кровь стучала в висках.
Так и зажил… Тетрадка, где за датой следовали результаты опытов и выводы, потихоньку заполнялась. Боясь, что ее не хватит, я умельчал почерк. Я увлеченно играл. А не игры ль для большинства исследователей — их научные занятия? К бензольному кольцу добавлял атомы йода, запах становился ярче, слаще. Менял местами гидроксильные группы…
Но мне откровенно мешали две вещи. Во-первых, сода, полученная из Ингиных рук. Вернее, не сода, а флакон. Каждый раз, открывая бумажную пробку, я испытывал неприятный толчок, приписывая его своей неудавшейся любви. Во-вторых, птица, сорока.
Мне виделся за ее пуговичным глазом характер вороватый и наглый. Она так и норовила выхватить у меня из-под руки сухарик, которых и без нее не хватало. А уж оставлять без присмотра припасы и инструменты было просто опасно. Птица на глазах увела у меня пинцет, взлетела с ним и, не удержав, уронила, он застрял в ветвях карагача, и я потратил полдня на его вызволение. А она кружила над головой, издавая довольные звуки: «Ча-ча-ча!». Ну зачем, скажите на милость, ей пинцет понадобился? Чтобы меня позлить? Она норовила урвать даже салат из верблюжьей колючки, которую и сама раздобыла бы прекрасно — сверху лучше видны редкие кустики. Но птице, из вредности, нужно было все мое!
Я по-хозяйски изучил окрестности, нашел несколько островков не успевшей засохнуть травы, кажущейся неопасной для пищеварения. Заведомо полезную, колючку, нарвал, порезал, отбил камешком и немного съел. Остался жив. И даже ничего не заболело. Тогда увеличил порцию. Салат был кисло-сладкий с пряной горчинкой. Не сказать, конечно, что ел я его с удовольствием, как и суп «из пакетика», как сухари… но ведь я не просто поглощал пишу, я проводил эксперименты, что становилось уже интереснее.