Алиса стояла в центре пещеры, вновь обретая себя. Не прежнюю Алису — ту, что пряталась за холодным расчётом. И не Алису-Прародителя — всемогущую и бездушную. Она была третьей. Хрупкой, израненной, но цельной. Принявшей и вирус, и боль, и память, и ту искру, что делала её человеком.
Она вышла ему навстречу.
Поверхность была адом. Берсерки, ведомые своим каменным вождём, крушили всё вокруг. Увидев её, он издал победный рёв и ринулся вперёд, расталкивая своих же сородичей. Его цель была только она.
Она не стала создавать барьеры. Не стала пытаться подчинить его орду. Она знала, что это бесполезно. Его сила была в его дикой, неукротимой сути. Победить его можно было только одним способом — приняв её.
Она закрыла глаза и открылась. Она позволила его ярости, голоду и первобытной силе захлестнуть себя. Не чтобы подчинить, а чтобы понять. Прочувствовать каждую исковерканную молекулу его существа, каждую изломанную связь его разума.
Это была агония. Её сознание, хрупкое и только что обретённое, рвалось под натиском этого хаоса. Она чувствовала, как трескается её воля, как гаснет её серебристый свет. Она пала на колени, из горла вырвался немой стон.
Прародитель был уже над ней, его каменный кулак занёсся для последнего, сокрушительного удара.
И в этот миг она увидела его. Не монстра. Не врага. А боль. Бесконечную, всепоглощающую боль существа, запертого в собственной искалеченной оболочке, не понимающего себя, не видящего ничего, кроме ярости и инстинкта выживания. Он был ребёнком, которого изуродовали и бросили в темноту.
И она пожалела его. Это не было слабостью. Это было самым сильным чувством, что она когда-либо испытывала. Её рука, слабая и дрожащая, поднялась навстречу его удару. Не чтобы отразить. Чтобы коснуться. Её пальцы легли на его грубую, потрескавшуюся кожу.
— Прости, — прошептала она. И направила в него не силу. Не приказ. А тишину.
Всю свою волю, всю свою боль, всю свою обретённую человечность она превратила в один-единственный импульс. Импульс освобождения. Завершения. Не уничтожения, а умиротворения.
Он замер. Его кулак остановился в сантиметре от её лица. Его рёв оборвался. В его тлеющих глазах мелькнуло нечто невозможное — осознание. На миг туман ярости рассеялся, и он увидел её. И увидел себя.
И тогда она сделала последнее. Она стала проводником. Но не для его силы. Для его смерти. Она взяла всю его чудовищную, неконтролируемую энергию — всю ту боль, что копилась в нём годами — и пропустила через себя. Направила её не вовне, а внутрь него самого.
Он не взорвался. Не рассыпался в прах.
Он просто… погас.
Его каменная кожа потускнела, потеряла блеск. Тлеющие глаза стали стеклянными и пустыми. Его огромное тело медленно, почти по-человечески бережно, осело на землю и замерло. Навсегда.
Тишина.
Орда берсерков, лишённая воли вожака, застыла в растерянности. Их ярость уступила место первоначальному страху. Они начали медленно отступать, пятиться в руины, теряясь в сумерках.
Алиса стояла на коленях перед телом поверженного врага. Её собственная сила была истрачена до дна. Она чувствовала, как связь с вирусом внутри неё — та самая, что давала ей могущество — рвётся. Она не уничтожила его в себе. Она исчерпала его, использовала как топливо для последнего, совершенного акта воли.
Чёрные вены на её коже поблёкли, их пульсация затихла. Серебристый свет в глазах померк, сменившись усталым, но человеческим серо-голубым. Она была пуста. Слаба. Смертельно уставшая.
Она не умерла. Но Прародитель в ней — умер. Осталась только Алиса. Просто Алиса.
Она подняла голову и увидела на краю поля боя фигуру. Марк. Он стоял, опираясь на винтовку, и смотрел на неё. В его глазах не было страха. Не было отвращения. Только тихая, бездонная печаль и… понимание.
Она сделала свой выбор. Заплатила свою цену. И он видел это.
Он медленно, преодолевая расстояние, пошёл к ней. Чтобы поднять её. Чтобы увести домой. Не в комплекс. Не в лабораторию. Туда, где можно было просто быть. Жить. Чувствовать боль. И помнить.
Марк шёл к ней по полю, усеянному осколками камня и те́лами берсерков, чья ярость угасла вместе с волей их повелителя. Воздух был густым от пыли и тяжёлого запаха смерти, но теперь в нём не было энергии безумия — лишь гнетущая, всепоглощающая тишина.
Он подошёл и, не говоря ни слова, опустился перед ней на одно колено. Его руки, грубые и иссечённые шрамами, осторожно взяли её за плечи. Она не сопротивлялась, её тело было безвольным, почти невесомым. Он поднял её, прижал к своей груди, чувствуя, как она вся мелко дрожит, как лёд после страшного напряжения.