Я приподнимаю бровь.
— Как это элитарно с твоей стороны.
Она поджимает губы.
— Имею в виду, что удивлена, что у тебя нет слуг. Или рабов, или кого-то ещё.
— Ты довольно низкого мнения обо мне, не так ли?
— Уверена, что оно может стать ещё ниже, не волнуйся. — Я усмехаюсь про себя, открывая входную дверь и входя внутрь.
Анника следует за мной, и когда я оглядываюсь, то улыбаюсь, видя, что она не может скрыть своё изумление.
— Я полагаю, Сота подарил тебе это место?
— Почему ты думаешь, что я не купил его сам?
Она с сомнением смотрит на меня.
— А ты?
— Нет.
Она закатывает глаза и медленно проходит через парадную дверь с двойным потолком.
— Вообще-то, я украл его. — Улыбаюсь при виде ее потрясенного выражения, затем прохожу мимо нее в дом. — Проголодалась?
Она качает головой, по-прежнему избегая моего взгляда.
Это выводит меня из себя. Дело не только в том, что я заставил ее кончить в самолете. Это началось раньше, в конференц-зале, когда я назвал ее шлюхой.
Дело в том, что я не называл ее шлюхой буквально. Не в этом смысле. Имел в виду “ты моя маленькая шлюшка”.
Слова “Плохая девочка” и “шлюшка”, казалось, превращали ее в чертову лужу, когда я называл ее так. Но слово на букву "Ш" было слишком.
Так яростно. Так тревожно.
Так красноречиво.
И это меня бесит. Не то, чтобы она отказывалась смотреть мне в глаза. Но в этом слове есть что-то такое, что имеет над ней темную, болезненную власть. И я, черт возьми, хочу знать, что это.
— Совсем не голодна?
Она качает головой.
— Честно говоря, я просто устала.
— Я покажу тебе спальню.
Анника следует за мной по дому, восхищаясь великолепным видом на озеро Бива. Отсюда даже видны руины замка Сакамото XVI века.
Наверху я веду её в главную спальню. Она хмурится.
— И это всё моя спальня?
Я улыбаюсь.
— Наша спальня.
Она резко поднимает на меня взгляд, сжимает челюсти и краснеет.
— Эм, что? Эй!
Беру ее за подбородок, поднимая ее вызывающий взгляд к себе.
— Ты все еще не совсем понимаешь, что такое «брак», не так ли?
— О, я все прекрасно понимаю, — бормочет она. — Я просто люблю уединение.
— Что мое, то и твое, принцесса, — язвительно отвечаю я. — И в болезни, и в здравии…
— Только попробуй снова ко мне прикоснуться, и мы дойдём до «пока смерть не разлучит нас» раньше, чем тебе хотелось бы, — спокойно говорит она с ледяной улыбкой на лице.
— Мы уже заключили брак, — ворчу я, мрачно улыбаясь ей. — Думаю, уже давно установлено, что все, что принадлежит тебе, принадлежит и мне.
— Наслаждайся воспоминаниями, — бормочет она, ее лицо мрачнеет, когда она отводит взгляд. — Потому что это больше не повторится.
— Правда, — ухмыляюсь я.
— Правда.
— Все потому, что я назвал тебя неправильным словом в спальне?
Что-то, что я не могу точно определить, мелькает на ее лице. Что-то… в высшей степени сложное. Но когда это проходит, она бросает на меня один из своих фирменных вызывающих взглядов, ничего не говоря.
— Я не умею читать мысли, Анника, — ворчу я.
— Дело не в этом, — пожимает она плечами.
Чушь.
— Дело в том, что ты совершенно не уважаешь мои границы.
— Думал, я ясно дал понять, что между нами не будет границ.
Она сглатывает, и я наслаждаюсь румянцем на ее лице.
— Ты пришел на онлайн-встречу, на которой я была, и достала свой гребаный член! — выплевывает она. — Имею в виду, ты что, издеваешься надо мной?
Ладно, это справедливо. И я собираюсь сказать то же самое… пока она не продолжила трепать языком.
— Как, чёрт возьми, тебе бы понравилось, если бы я вошла на одну из твоих деловых встреч, спустила штаны и наклонилась?
Она явно жалеет о своих словах в ту же наносекунду, как они вылетают у неё изо рта.
— Ладно, это…
— На самом деле, мне бы это очень понравилось, — я хищно ухмыляюсь. — И готов поспорить, что тебе бы тоже понравилось. Ты бы уже трахала мой член своей хорошенькой маленькой киской, прежде чем твои трусики упали бы на пол.
Щеки Анники краснеют, и она запинается, подбирая слова.
— Т-ты свинья, — говорит она.
Я ухмыляюсь.
— Ты ещё… — румянец на её лице становится багровым, когда она наклоняется ближе… — довёл меня до оргазма, — шипит она.
— Пожалуйста?
Она бросает на меня злобный взгляд.
— В самолёте! На глазах у твоей грёбаной семьи!
— Да, и я был очень впечатлен твоей способностью полностью выложиться ради меня, при этом никто другой не имел ни малейшего…