Сам реб Нота мало ел и пил, а настоящее удовольствие получал от того, что смотрел, как радуются его земляки. Такой веселой трапезы, когда в процесс еды было вовлечено все тело, он давно не видел. Особенно ему понравилась работа бедных молодых евреев — представителей ремесленных цехов. «Мое время, — думал про себя реб Нота, — уже прошло. В зажравшемся, взмыленном и разгульном Петербурге отвыкли от таких здоровых потребностей, там потеряли шкловский аппетит!.. Пусть теперь они едят себе на здоровье. На них, на молодом поколении людей тяжелого труда, стоит мир. Может быть, из них вырастет новый еврейский народ, не народ иссохших ученых, вечно корпящих над томами Талмуда, а тот народ, который я планирую посадить, как деревья на новой почве, в Новороссии: в Николаеве, Херсоне, Феодосии…»
Лишь на минуту радость реб Ноты потускнела, и облачко набежало на его выпуклый лысоватый лоб. Потому что между одним кубком меда и другим врач реб Борух Шик шепнул ему, казалось, просто так, между прочим, что… хм!., у необрезанных, живущих в окрестностях Шклова, что-то происходит. Ведь его, реб Боруха Шика, часто вызывают в Макаровский, в Старый Шклов, в Заречье, в Рыжкавичи. Поэтому он и знает. В последние дни у него было много работы в этих деревнях из-за плетей, которые получили их старосты при «дворе» Зорича. Вот он и услышал кое-что тут и там краем уха. Иноверцы сильно обижены. Всё из-за «бульбы». Они говорят, что евреи виновны во всяческих бедах…
Реб Нота принялся дергать свою русую с сединой бородку, как обычно делал размышляя: «Принимать ли это всерьез?» Вчерашнее предостережение Хацкла тоже пришло ему на ум, угрозы, которые изгнанные из его дома иноверцы извергали вчера перед крыльцом, мол, «ничего, мужички еще покажут вашему местечку»…
Но он сразу взял себя в руки, спрятал в глубине души беспокойство, и облачко на его матовом лице растаяло в свете окружавшей его настоящей радости. В бодром шуме чмоканья жирными гусиными ножками, смакования крепкого меда и пива языки развязались, и его засыпали благословениями и добрыми пожеланиями, как засыпают жениха овсом. Реб Ноту ни на минуту не оставляли наедине с его невеселыми мыслями. За почетным столом поздравления и благословения были продуманные, длинные, нашпигованные цитатами из святых книг, трепетавшими в них, как живая рыба в сетях. А чем ближе к двери, тем короче и проще становились благословения. Без цитат из Торы, без предисловий и без комментариев на святые книги. Просто: «За здоровье реб Ноты!» — и содержимое бокала опрокидывалось в горло. «Чтоб вы дожили до новых радостей от вашего внука!» — и выпили. «Чтоб вы удостоились вести его под хупу!» — и выпили снова.
Глава пятнадцатая
Эстерка освобождается от обета
Кипевшее в доме веселье, крепкий мед и радостные благословения гостей так распалили Эстерку, что ее материнское счастье и женское милосердие вышли из берегов, поднявшись, как сладкая пена из золотого бокала, они достигли даже лысоватой головы Йосефа Шика, от которого Эстерка в последнее время как будто отдалилась. Ее равнодушие к нему исчезло. В ней вдруг пробудилось любопытство, которое у женщин всегда граничит с затаенной любовью, — теплое любопытство к его благородной бледности, к темно-русому венчику его волос вокруг лысины — все, что осталось от его пышной шевелюры. Даже его немного отвисшая нижняя губа, выражавшая пренебрежение к жизни сорокалетнего холостяка, который уже сам устал от своей влюбленности, вдруг ей понравилась. Именно эта застывшая морщинка разочарования на переносице и медлительные движения, привезенные им из Германии вместе с образованием, показались ей теперь по-мужски холодными и уверенными, как у тех английских джентльменов, которых ей шесть лет назад довелось встретить в Петербурге и принимать в большом доме, который она там вела.