А шепчущий голос, доносившийся с ее колен, как голос оракула в «Царе Эдипе», книге, которую она когда-то читала, обращался к ней. Он обращался к ее женскому сердцу, рисуя упоительную картину, уча ее, как надо любить:
— Не сразу, Эстерка, ты должна стать моей не сразу! Не сразу позволить мне то, что жена позволяет мужу.
Я этого не выдержу. Я отвык от такого счастья. Даже думать о нем отвык. Я слишком долго тосковал по тебе. Я ослабел. Я болен. Насыщай меня понемногу, как кормят больного…
«Да» застряло у Эстерки в горле, сжатом спазмами плача и смеха. Но она силилась сдержать и то, и другое, даже закусила губы. Но руки ее не остались равнодушными, они просто не могли ждать. Слепые и опьяневшие, они отыскали затылок Йосефа в бархатных складках ее платья и принялись гладить и сжимать его. Ее округлые плечи податливо выгнулись, а жаждущие губы потянулись к этому широкому затылку… Но скромность и строгая сдержанность за долгие годы стали ее второй натурой, своего рода ее потребностью, можно сказать, внутренней потребностью трюкачки ломать себя ежедневно и при каждой возможности, чтобы не забыть когда-то заученный трюк. И она снова стала скромной и сдержанной, поспешно убрала свои жадные руки и откинулась усталой спиной на спинку дивана. Но ее пересохшие губы все равно шептали:
— Йосеф, я так… так…
Она хотела сказать «счастлива», но не договорила. Йосеф забеспокоился. Он поднял затуманенный взгляд и непонимающе спросил:
— Что «так»? О чем ты говоришь — «так»?..
— Так… довольна! — нашла Эстерка более подходящее слово. — Я так довольна, что выдержала. Я приняла на себя такое испытание! Шесть лет. Шесть долгих лет. Неужели ты думаешь, что я сделана из дерева? Дурачок!..
— Нет, нет. Это — нет. Я ведь вижу; Я чувствую.
— Я довольна, что Алтерка подрос, стал почти мужчиной. Если бы ты знал, что Кройндл про него рассказывает!.. Теперь я уже свободна. Совершенно свободна делать с собой, что мне хочется.
— Совершенно свободна? — вдруг очнулся Йосеф. Он поднял голову с ее колен, встал и опустил руки на ее светящиеся декольтированные плечи, как на вещь, которая стала его собственностью после многих лет торга и препирательств. Даже его голос вдруг стал уверенным, повелевающим. — Ты говоришь, что теперь совершенно свободна? Отделалась от своего обета, который… который портил мне жизнь? Отделалась?
— Да.
— Коли так, Эстерка, докажи это! Докажи, что это не просто слова. Докажи прямо сейчас!
— Йосеф! — испугалась Эстерка. — Чего ты хочешь? Как тебе доказать?
— Как? Прочь этот шелковый платок с твоей груди! Прочь, говорю! Теперь я могу это сказать. Развяжи корсаж! Чтобы я мог увидеть то, что ты от меня всегда прятала. Живое чудо, которое ты от меня скрывала. От меня, твоего жениха и возлюбленного, но не от своего ненавистного мужа…
В сердито прищуренных глазах Йосефа Эстерка заметила тот же огонек, что и в первый раз — сразу же после своего возвращения из Петербурга. Это был какой-то волчий взгляд, и ей не верилось, что этот мужчина только что лежал у ее ног и умолял, чтобы она обращалась с ним, как госпожа со своим рабом… А в его бледных, покорных пальцах она с каким-то равнодушием почувствовала ту твердость, с которой боролась шесть лет подряд.
— Ш-ш-ш!.. — только скривилась она от упоминания имени своего покойного нелюбимого мужа и зажала Йосефу рот теплой ладонью. И тем не менее позволила ему то, чего никогда еще не позволяла: одним движением снять прикрывавший ее грудь платок. И его бледные пальцы начали развязывать верхнюю тесемку ее тесного корсажа. Но посреди погружения в этот сладостный страх она вдруг напряглась и подала Йосефу безмолвный знак, чтобы он остановился и помолчал. Послышались легкие шаги. Можно было поклясться, что кто-то старался незаметно подкрасться.
Однако, догадавшись, что в спальне прислушиваются, подкрадывающийся стал ступать тверже. Раздался стук в дверь, и голос Кройндл чуть хрипло, но в то же время певуче произнес:
— Эстерка, вы здесь?
— Да! — резко ответила Эстерка. — В чем дело?
— Вас повсюду ищут! Ведь реб Мендл Сатановер уезжает. Он хочет попрощаться с вами.
— Хорошо, — сказала Эстерка тем же тоном. — Я скоро выйду.
Но Кройндл не уходила. Она, напротив, хотела как можно дольше оставаться у двери, чтобы увидеть, кто находился в спальне, кроме самой Эстерки…