Часть третья
КАРТОФЕЛЬНЫЙ БУНТ
Глава двадцать первая
Очнувшись
После тяжелого сна, похожего на глубокий обморок, к Эстерке вернулось сознание, затуманенное, как от жара. С тем лишь отличием, что после тяжелой болезни выздоровевший больной напрягает все телесные и духовные силы, чтобы прийти в себя, совместить свою ослабевшую память с окружающим и заново связать разорванную цепочку дней и ночей. А Эстерка напрягала все свои силы, чтобы не просыпаться, не выходить из того состояния куриной слепоты, в которое впала ночью. Ах, только бы не вспоминать, ни в коем случае не вспоминать о том, что произошло…
Но судья совести и человечности, который, похоже, во время этого дикого события находился где-то далеко-далеко за горами, бледный, словно притворяющийся маленьким, слабым, побежденным, вдруг начал двигаться к ней медленно, но чем ближе, тем быстрее и решительнее. Из тени он превратился в отчетливо явленный образ, а бледность его обернулась пронзительным кровавым светом. В крепкой руке его была тяжелая древняя печать, чтобы запечатать все человеческое достояние Эстерки. Все двери, связывавшие ее с жизнью, семьей, обществом.
И вот он уже здесь!.. Заполнил собой весь альков! Своим дыханием забрал весь немногий воздух, остававшийся еще в этой тесной, жарко натопленной комнатушке: «Эстерка, вставай и отчитывайся за содеянное!»
И она очнулась, вся пронизанная ужасом, со вкусом перегоревшего рома во рту, как просыпается приговоренный к смерти, который «подкреплял свои силы» стаканом водки, чтобы не потерять мужества, но потерял из-за этого больше, чем приобрел.
Ее первым чувством наяву было ощущение скверны, нечистоты, пропитавшей ее насквозь, как грязная вода — губку. Еще хуже: будто она, удовлетворяя свою жгучую жажду, против воли проглотила вместе с водой ядовитого мерзкого паука. И этот паук за одну ночь разросся в ее теле, растопырил свои волосатые лапы, оплел паутиной все ее жилы. О том, чтобы выжечь или силой вырвать эту вросшую в нее тварь, не могло быть и речи. Разве что отрезать четыре пятых несчастного тела, оставив только одинокую голову, чтобы она страдала от боли и сожалений…
Нет, нет, только не просыпаться! Лучше совсем не просыпаться. А если это все же обязательно должно произойти, то пусть уж как можно позже. Как можно дальше оттолкнуть воспоминание, как можно дальше отложить обдумывание. Терять уже нечего, теперь можно только выиграть… Выиграть немного времени. Может быть, еще произойдет чудо и случившееся развеется как пар, как дым на ветру…
И, словно еще не пришедшая в себя от ядовитого сонного зелья, Эстерка спрятала свою отяжелевшую голову в пуховую подушку, и туманная полудрема снова снизошла на нее, как временное спасение, как апелляция после смертного приговора, хотя надежды на помилование и нет. Потому что судья — это она сама, и приговоренная — тоже она сама. Отсрочка эта лишь на мгновение. На короткое или долгое, но мгновение. Не думать, не вспоминать, не копаться в себе!
Но каждой отсрочке приходит конец. И после притворной забывчивости память вспыхивает с удвоенной силой. Голос снова позвал. На этот раз по-настоящему и отчетливо:
— Эстерка, вставайте уже!
Как ошпаренная, Эстерка подскочила полуголая на кровати и дико выкрикнула:
— Оставьте меня! Я не хочу!..
Но тут она увидела перед собой Кройндл, которая буквально отпрыгнула от нее, испуганная резким тоном хозяйки.
— В чем дело, Эстерка? Тьфу-тьфу! Что вы так кричите?
— Смотри… ты? — все еще моргала блуждающими глазами Эстерка. — Это ты?..
— А кто это может быть? Скоро полдень…
— Я подумала черт знает что… — пробормотала Эстерка и снова опустилась на свою скомканную мягкую постель. — Думала, это сон. Теперь я уже вижу: правда. Все — правда.