— Что «правда»? — полюбопытствовала Кройндл.
— Что я… что я… — забормотала Эстерка и вдруг зло отрубила: — Что ничего! — И пронзила лицо Кройндл испытующим напряженным взглядом: догадывается или нет?..
Кройндл никогда еще не видела Эстерку такой измученной и сломленной, с такими темными кругами вокруг глаз. Тем более утром. Она привыкла каждое утро находить свою подругу и хозяйку отдохнувшей, холеной, довольной хорошим сном и своей красотой, с прохладной свежестью голубых, как родниковая вода, молодых глаз и с цветущей улыбкой на полных губах. На этот раз она была павшей духом, неуверенной, постаревшей лет на десять.
— Вы вчера немного слишком… чересчур много выпили. Я имею в виду — рома, — покачала головой Кройндл. — Я увидела сегодня утром бутылку… Не сглазить бы! Даже для мужчины это было бы слишком…
— Какой еще ром? — нетерпеливо пожала Эстерка одним плечом и скривила губы в невольно вырвавшемся признании: — Это не то… — И тут же спохватилась: — Это чай, чай с капелькой рома…
Кройндл вдруг напряглась. Кривая усмешка появилась на ее бледных губах:
— О, теперь я понимаю! Понимаю…
— Что понимаешь? — снова забеспокоилась Эстерка. Взгляд ее глаз стал острым и сухим.
Кройндл подмигнула, указав на коптилку, стоявшую на печи:
— Это он погасил?
— Кто?
— Сокровище ваше. Когда он лез ко мне, то всегда так делал…
— Да… сокровище… — пробормотала Эстерка онемевшими губами, полузакрыв глаза.
— Теперь-то вы видите? — приободрилась Кройндл. — К вам он тоже лез? Думал, Кройнделе… А вы еще говорили, что я преувеличиваю. Его надо отослать из дому, «байбака» этакого! Либо я, либо он…
— Да-да… — пробормотала Эстерка. И вдруг, измученная, стала слезно умолять: — Оставь меня одну, Кройндл! Еще на минутку. Голова у меня кружится. Ты права, я слишком много рому подлила в чай…
Кройндл уже привыкла к лености Эстерки, к тому, что та любила подолгу нежиться в постели. Но на этот раз не уступила:
— Оставить вас одну? Что вы такое говорите? Уже одиннадцать часов! Все ходят взад и вперед. Вас увидят в моем алькове. Так не годится!
— Я перейду в свою спальню. В свою кровать.
— Снова лежать?.. — пожала плечами Кройндл. — Вас ведь уже ждут… — добавила она чуть тише. Ее лицо при этом помрачнело, губы жестко сжались.
Эстерка снова села на кровати. Ее глаза широко раскрылись. Чепец Кройндл с красной лентой съехал на ухо, придавая ей какой-то глупый вид. Но Эстерка этого даже не заметила. Ей казалось, что загадочный судья, пришедший издалека, уже сидит, исполненный тяжелой крови и справедливости, где-то в большой комнате и хочет поставить на нее печать, как только она встанет. Чтобы исключить ее из народа Израиля.
— Ждут, говоришь? — смертельно напуганная, прошептала она. — Ждут?.. Меня?..
— А кого же?.. Что вы так шепчете? Чего боитесь? Йосеф вас ждет. Ваш Йосеф.
— А?
— Он даже разоделся, — ядовито добавила Кройндл, — хоть бери да веди его прямо под хупу…
Эстерка опустила свою растрепанную голову на подушку, и вся кровь бросилась ей в лицо. Она не заметила даже горькой усмешки на губах Кройндл.
— Он… Опять он!.. — зло забормотала она. — Разоделся! И конечно же, не может ждать! Нет мне ни отдыха, ни покоя от этого… от этого…
Она хотела, наверное, сказать: «от этого старого холостяка», — но сдержалась. Однако гнев вернул ей силы, укрепил ослабевшую волю. Ее полное тело стало подвижнее, холеные руки — ловчее. Она резко поднялась, разбросала постельное белье, начала торопиться:
— Скорее, скорее, Кройндл! Подай мне мою одежду. Туфли. Я хочу ему сказать. Хочу ему показать!..
— Что с вами? — снова насторожилась Кройндл. — Он вас обидел?
— Он? Обидел? — криво усмехнулась Эстерка… — Ах, не в том дело, Кройндл! — снова заторопилась она. — Мой халат! Таз воды! Сейчас я положу этому конец…
— Конец?
Эстерка не стала больше ничего отвечать. Она только еще сильнее заторопилась. Кройндл никогда прежде не видела, чтобы хозяйка так быстро одевалась. От спешки та разбрызгала воду из таза. От пузырька с духами, протянутого ей Кройндл, отвернулась.
— Забери это! — приказала она с выражением отвращения на матовом лице. — Мне не нужно…
Кройндл молча пожала плечами. Она хорошо знала, как Эстерка любила прихорашиваться и душиться туалетной водой. Но как больная морщится при виде жирной еды, так и она скривилась сейчас при виде своей дорогой бутылочки с гелиотропом.